Скифы в остроконечных шапках - Самуэлла Иосифовна Фингарет

Тех, кто ведает тайны металла, земли и неба, люди боятся. В кочевьях даже имя ведуна не смели произносить и называли его Царант — «Старый», «Старик».

— Ведун. Сто лет живёт. Деды не помнят, когда он родился.

— Его стрелы заговорённые. Его копья пробивают медную доску толщиной в три пальца.

— В ночь полной луны в него вселяется дух. Сама луна бросает на наковальню нетупеющий акинак.

— Он оборотень, он способен обернуться в волка с зубами острее его клинков.

Это и многое другое говорили люди о Старике. Но шли к нему из далёких и ближних кочевий. Во всей степи не было мастера лучшего, чем Старик.

— Смотри, — прошептал Арзак, — сила луны льётся на наковальню. Искры так и прыгают, так и несутся.

— Он, как бог кузнечного ремесла Гефест, кующий богам оружие, — отозвалась Миррина на языке эллинов[2].

Стоило им остаться без Старика, как Миррина начинала говорить по-гречески. При Старике она говорила по-скифски и с малышкой Одатис — по-скифски, с Арзаком — на родном языке. Так повелось с самого начала.

Старика Миррина не боялась, не верила, что он превращается в волка. Миррина вообще не была похожа на других рабынь. Тихие, покорные, они жались к кибиткам, словно хотели стать тенью колёс. Миррина держалась горделивей жены самого богатого человека в кочевье, не снижала голос, не втягивала голову в плечи и, прикрывая шрам на щеке длинной спущенной прядью, остальные волосы забирала наверх, как носили в её стороне. От высокой причёски стан казался ещё прямее, поступь ещё уверенней.

«Я не рабыня, — повторяла Миррина при каждом удобном случае. — Я эллинка, попавшая к диким варварам в плен».

Арзаку было четыре года, когда Старик привёл Миррину в кибитку и положил ей на руки слабо пищавшую Одатис. Как они сами с Одатис очутились у Старика, Арзак не помнил. Он очень боялся, что сестрёнка умрёт. Она была так мала, что ещё не умела есть. Но Миррина опустила в горшок с молоком клок чисто вымытой козьей шерсти, Одатис схватила его губами и принялась сосать.

С той поры зимнее солнце десять раз сменилось весенним. Для Арзака Миррина стала старшей сестрой. Одатис называла Миррину «мата» — мама, и Миррина любила её словно родную дочь.

Сейчас малышки не было с ними, её увезли в царский стан. День или, может быть, два надо ждать её возвращения.

Луна катила по небу свой круглый щит. На щите кольцом свернулась пантера. Каждый скиф с детства привык различать круглую морду, мягкие лапы, клыкастую пасть.

Пока звёздная россыпь меняла узоры, Старик раскалил в горне металл. Стала видна огненно-красная полоса, зажатая в плоских щипцах. Заходил молоток.

Новый сноп искр рванулся к луне, окружив Старика светящимся голубым маревом.

— Смотри, Миррина, он словно дух.

— Запомни, имя бога — Гефест.

Больше они не сказали ни слова и только смотрели, как ходил вверх-вниз молоток. Удары делались чаще, марево искр тускнело, металл остывал. И в тот миг, когда луна покинула самую высокую из своих стоянок, над головой Старика взметнулся отливавший голубизной клинок.

— Сделал! — крикнули вместе Арзак и Миррина.

Ещё один нетупеющий акинак! Он будет бить и не сломается, будет резать и не затупится, чем больше врагов убьёт, тем злее и тоньше станет. Луна, и заветное слово, и лучший на свете мастер заточили его навечно!

Старик подержал клинок в ладонях над головой, и луна наполнила металл своей силой. Потом он вонзил клинок в землю, чтобы сила земли вошла в металл, потом привязал клинок к поясу. Хотя не ему носить замечательное оружие — приедут из царского стана и заберут акинак, — но пока акинак при нём, Старик привязал его справа, как положено воину, и двинулся в степь. Там он дождётся рассвета и покажет клинок солнцу, чтобы закалили металл огненные лучи.

— Хочу быть, как он, — прошептал Арзак. — Хочу узнать все тайны металла, хочу сделать нетупеющий акинак, хочу стать мастером. — Арзак шептал до тех пор, пока Старик не скрылся из виду. Потом он залез под кибитку, где был раскатан войлочный толстый ковёр.

Светлый луч косо упал на войлок. Арзак чихнул и проснулся. Спал он недолго. Солнце едва, успело сменить луну. Но ветер уже запел весёлую песню, и молодая трава зазвенела капельками росы.

— Привет тебе, утро!

Арзак перевернулся с войлока на траву и покатился, смеясь и ловя губами прозрачные вёрткие капли.

— Чтоб тебя! — притворно рассердилась Миррина.

Она сидела у горна. Мех фыркал в её руках, раздувая притихший огонь. Угли наливались багряно-красным цветом.

— Скоро Старик вернётся, и кое-кому хорошо бы начать работать, а не валяться подобно Лохмату, ошалевшему от весны.

— Готов! — Арзак вскочил на ноги.

Его не нужно было подгонять. Миррина это знала. Сузнечное дело Арзак любил, как скачку на быстром коне, как волю, как степь. К горну Старик приучил его с малых лет.

В груде вещей, принесённых соседями для починки, Арзак выбрал котёл с прохудившимся дном, взял пластинку из меди, примерил и пошёл стучать молотком. Медные клёпки одна за другой ложились на край, прижимая заплату к котлу. Работа простая, требующая ловкости, не мастерства, и лучше разделаться с ней поскорее, тогда останется время для отливки пантеры. Одатис может вернуться из царского стана хоть завтра. Арзаку очень хотелось сделать пантеру к приезду сестры.

Последняя клёпка встала на место. Арзак вбил её в медь и поднял котёл днищем к солнцу. Ни один самый тоненький луч не светил из-под края заплаты, значит, удержится и вода.

— Сделал, — сказал сам себе Арзак. Этим словом Старик отмечал удавшуюся работу.

— Не сделал, — раздалось за спиной.

Арзак вскочил, не выпуская котла из рук.

— Не сделал. — Старик ткнул пальцем в стенку у горловины и направился к горну.

Сейчас будет вынут горшок с вмазанной крышкой и через малое время разбит. Так всегда происходит на утро после ночи полной луны. Но Арзак не хотел смотреть в сторону горна. Ему было стыдно. Какой он воин, если, думая о пантере, он перестал слышать степь и не расслышал шагов Старика? Какой он кузнец, если не разглядел следы отвалившихся ручек и Старик ему указал на вмятину. Нет, никогда ему не узнать заветные тайны металла.

— Арзак, смотри! — крикнула Миррина.

Арзак не обернулся. Он взял толстый прут и пошёл к своей наковальне. Рабочее