На изломе осени - Дарья Андреевна Кузнецова

Слова потонули в громовом мужском хохоте. Даже псы залаяли — звонко, подскуливая, словно тоже смеялись.

— И куда же ты путь держишь, красавица?

— А мы проводим, мало ли кто по дороге встретится! — со смехом поддержал кто-то сзади.

И голос его прозвучал так, что Мюрин не смогла не обернуться. Глубокий, переливчатый, сладкий — яд с мёдом.

Нечеловеческий голос, вот что. И сам говоривший оказался не человеком. Невысокий, со светлыми кудрями и без бороды, он широко улыбался. Почудилось — зубы у него были острые, треугольные, мелкие, словно щучьи. Мюрин невольно отпрянула: прежде сидов вблизи она не видела, пусть и шла теперь к ним.

Она не подумала, что позади, совсем близко, стоит конь первого заговорившего мужчины. И когда сильные руки вдруг схватили её под мышки, дёрнули вверх, девушка не сдержала испуганного вскрика, а после — замаха ножа, который сжимала в ладони.

Глупый это был удар, неловкий, и лишь по случайности мог бы причинить вред, но воин оказался проворен и внимателен. Острое лезвие лишь едва чиркнуло по плечу, вспоров плащ и рубаху под ним, а там пальцы мужчины сжали тонкие запястья, и как ни старалась Мюрин — удержать оружие не сумела. Нож пронзительно, звонко, серебром по серебру, ударился о камни.

Без труда удерживая руки девушки, воин устроил добычу на своих коленях удобнее, прижал надёжнее. Она попыталась вывернуться, выскользнуть змеёй, но куда там! Только крепче сжались тиски объятий, так что и дышать стало трудно.

— Что там, Фер Фи? — спросил воин, невозмутимый, словно каменный истукан, будто не в его руках сейчас отчаянно, изо всех сил билась Мюрин, пытаясь обрести свободу.

— Железо, — брезгливо ответил сид, который не сошёл с седла, но свесился до самого брюха лошади, невесть как продолжая удерживаться в стременах. — Зубастая щучка попалась, — усмехнулся, вернувшись в седло.

— Пусти! — Мюрин снова дёрнулась.

— Уверена? — Вопрос прозвучал насмешкой.

Когда, как это случилось — девушка не поняла и не заметила. Вот только что они стояли на дороге, а теперь кони летят во весь опор, и гончие под их ногами стелются, и не по дороге вовсе — по-над вершинами деревьев. Мюрин испуганно ахнула и замерла, боясь шелохнуться. Тиски чужих рук тут же ослабли, пусть и не пропали вовсе; теперь её не удерживали — придерживали, и она через мгновение вцепилась в одежду на груди воина.

— Так куда ты держишь путь, красавица? — невозмутимо продолжил разговор мужчина. — И как твоё имя?

— Нетрудно ответить. Я Мюрин из Мак-Мирнов, что в Теркайле, — ответила она, преодолевая робость. — Я шла в Сид Фемен, чтобы просить помощи.

— Помощи? В Сид Фемен? — неподдельно изумился он. — Что за несчастье повело тебя туда? Неужто жених обманул? Или подружки…

— Нет у меня жениха. И подружек больше нет, — зло оборвала его Мюрин. Сердце обожгло поутихшей было болью, вытравило из груди страх и сомнения. — Смерть пришла из-за моря, желтобородые всадники, которым нет числа, и Теркайла больше нет.

— И чего хочешь ты от короля Нуаду по-прозвищу Аргатлам?

— Смерть за смерть. Погибели для чужаков.

— Горячее сердце у тебя, Мюрин. Жжётся, — вымолвил он непонятно — не то похвалил, не то насмехался.

— Не ты ли сам Нуаду, коли так выспрашиваешь?

— Моё имя Конн, — назвался всадник, но ни отца не упомянул, ни рода, а вместо этого спросил мягко: — Замёрзла, воинственная Мюрин?

Только теперь она поняла, что хоть конь и скользит плавно, словно в штиль по морской глади, и говорить выходит легко, но ветер хлещет в лицо — студёный, яростный, и не только руки без перчаток замёрзли, но и сквозь плащ пробирает холодом.

Девушка неуверенно кивнула, и Конн укрыл её полами своего плаща, теснее прижав к груди. Кем бы ни был он, а по-прежнему ощущался человеком из плоти и крови, и Мюрин не стала противиться, тем более необычный плащ его окутал мягким невесомым пухом, и вмиг стало тепло. А в следующее мгновение её вдруг потянуло в сон — от внезапного тепла ли, или от неожиданной уверенности, что всё идёт правильно и так, как должно.

Неправильное это было ощущение. Не с чего Мюрин верить этим всадникам, не к добру они встретились — не может такая встреча быть к добру! Она уже знала, кто они, знала их название, но не решалась произнести вслух. Как будто до тех пор, пока имя не озвучено, происходящее оставалось обыденным и обратимым, а сами они — обычными воинами и охотниками.

Но обрывок звёздного неба, по воле неведомого чародея служивший плащом всаднику, укрывал от ветра, а сердце мужчины билось размеренно и сильно, и всё это убаюкивало.

— Кто ты, Конн? — спросила, борясь со сном. — Уж не тот ли…

— Нет, — оборвал он, не позволив договорить. — Отдохни, Мюрин. Ночь долгая, путь длинный.

— Некогда спать, — возразила она и тряхнула головой. — Куда ты меня везёшь?

— Ты хотела говорить с королём Нуаду? Что ж, говорить с ним ты сможешь на королевском пиру.

— Каков он? Как заслужить его милость?

— Не нужна тебе его милость, — отрезал Конн. — Спи, Мюрин. Чем дольше не спишь, тем дольше дорога.

Он повторял её имя как будто с удовольствием, прокатывал на языке, словно редкое лакомство или глоток свежей воды после дороги. Выходило оно мягко, ласково, вкрадчиво, словно осторожное касание к щеке.

Девушка попыталась продолжить расспросы, но колдовской сон пересилил, и она уронила голову на плечо всадника. Тот осторожно поправил капюшон тонкого шерстяного плаща.

Кавалькада мчалась вперёд с гиканьем и хохотом, со свистом и кличем рогов, но Конн двигался в конце свиты, безучастный к общему веселью, позволяя гончим самим выбирать путь.

Он любил Самайн, это была его ночь, смысл его существования. Ночь, когда Великий гон мчался по небу от моря и до моря, собирая тех, кто нарушил запрет и вышел на дорогу. Разбойников убивали, воинов брали в свои ряды, детей и женщин — забирали с собой, в сид, кого в услужение, кого — в обучение, кого — для пользы или веселья. И этой ночью всё поначалу шло обычно, и весело,