Тренировочный День 17 - Виталий Хонихоев

— … какого хрена она меня поучать будет, а? — спрашивает она у улыбающихся ртов вокруг. — Кто она мне такая вообще? Мамка? Тетка? Я — уже взрослая и в состоянии принимать свои решения!

— Точно.

— Правильно.

— Идут они нахер.

— Ты тут одна, девчуля?

— Иди сюда, моя хорошая…

— … а я ей говорю, что она — дура! И… — Лиза понимала, что делает что-то не так, что наверное сейчас бы ей замолчать и уйти, но она продолжала говорить, пить и смеяться, а улыбающиеся рты становились все ближе и ближе.

Вдруг почувствовала, как чужие руки лезут к ней в куртку, стягивают джинсы, грубые, сильные.

— А ну-ка, уберите руки! — крикнула она, но никто ее уже не слушал. Она дернулась, но руки были сильны, и она вдруг поняла, что все. Она ничего не сможет сделать, их много, они сильные, а она — слабая. Эти руки как будто были сделаны из железа, а мир вокруг — кружится и она уже не понимала, что происходит, а воздуха в груди оставалось все меньше и меньше…

— Руки прочь! Пустите ее! Вы знаете, кто ее отец⁈ Она школьница, идиоты! Хотите сесть⁈ Руки убрал, сказала!

— Эй, она сама приперлась! Ты чего лезешь, мочалка?

— Слышь, ты чего дерзкая такая, а?

— Менты идут! Шухер!

— Руки млять! Так вам и надо, ушлепки, бегите! — звучит знакомый голос. Мир все еще кружится рядом, но теперь она хотя бы может дышать полной грудью…

— Инка! — поднимает она голову. — Ик! А я думала, что ты домой ушла…

— Дура ты Лизка! Вставай! Вставай, побежали отсюда, не дай бог они вернутся!

— Так менты же идут…

— Никто никуда не идет это я их на понт взял! — еще один голос рядом, это же он кричал «Шухер», подумала она. Мир сузился для нее в туннель и там в конце туннеля она увидела знакомое лицо.

— О, Джонни! Ик! — сказала она. — Джонни, Джонни… ик! Ача-ача… я домой хочу. Инна?

— Давай я ее понесу.

— Не боишься, что посадят?

— Вот ты язва-то… современные школьницы все такие?

Глава 2

Глава 2

С утра у нее болела голова и во рту будто бы кошки насрали. Она лежала на животе и задумчиво смотрела вниз, изучая красно-синие цветы на дне эмалированного тазика, стоящего на полу у ее кровати. Как она пришла домой — она не помнила. Она вообще мало что помнила из вчерашнего. Помнила, как она пыталась упасть все время по дороге, упасть и покатиться вниз со склона, размахивая руками и смеясь… и вроде бы у нее даже получилось. Помнила, как Инка ее ругала последними словами и даже кажется пару раз пощёчину дала. Кто-то ей помогал тащить, а потом ее прислонили к двери, позвонили в звонок и убежали.

Она помнила, как зашла в дверь — собравшись с силами и контролируя каждое движение. Встала, уперевшись спиной в стену, чтобы не упасть, сосредоточила все свое внимание на том, чтобы поднять руки и найти язычок замка-молнии, который спрятался где-то наверху, у горла… но найти упрямый язычок было трудно, он никак не находился, а тем временем ноги, оставленные без внимания — окончательно сдали и она — сползла спиной по стене на пол. Уселась там, пытаясь все же найти язычок.

— Боже мой! — всплеснула руками мама. А потом она ничего не помнила. Помнила только, что кажется мама мыла ей лицо и поливала душем. И вот теперь она лежит на животе и грустно смотрит вниз, на цветы в эмалированном тазике.

Инка конечно же удрала… оно и понятно, кто же захочет с мамой разговаривать, если ее дочку в таком вот виде привели. Инка может и не виновата, но все равно неудобно.

Лиза посмотрела вниз. Цветы цвели. Вдруг рывком — в голову вернулись воспоминания вчерашнего дня. Бетонные ступеньки, окурки повсюду, заплеванная пепельница, бутылка портвейна и чьи-то улыбающиеся лица совсем рядом. Нет, не улыбающиеся, это были не улыбки, это был оскал. Верно, оскаленные лица и… привкус сигаретного дыма и кислятины во рту. Она подскочила на кровати. Она…

— Ай-яй-яй… — расплата за резкие движения не заставила себя ждать, она схватилась за голову, унимая вспыхнувшую боль. — Ай…

Лестничная клетка, подумала она, меня чуть не пустили по кругу прямо на лестничной клетке, вот я дура-то! Инка меня вытащила, она и этот паренек со смешной кличкой, Джонни, Джонни, ача-ача… вот ни капельки он не похож на Митхуна Чакраборти, а голова болит так как будто внутри из пушки выстрелили… надо лечь.

Она опустилась вниз, медленно и осторожно, так, как будто вместо головы у нее была треснувшая ваза эпохи династии Мин. Легла, уложив вазу на подушку и уставилась в потолок. Ее могли там… как бы она это потом пережила? Никак. Она бы поднялась на девятиэтажку, что напротив и спрыгнула бы с крыши, вот и все.

Она скрючилась в клубочек, подтянув коленки к подбородку. Думать почему-то не хотелось. Хотелось вот так остаться в кровати навсегда. Так она и лежала, ни о чем не думая, а просто глядя перед собой.

В дверь постучали и она — проснулась. Что она спала — поняла только потому, что за шторами в ее комнате уже было светло.

— Я войду? — в комнату вошла мама, она принесла с собой поднос. На подносе стояла большая кружка и что-то еще.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила мама, поставив поднос на стол у окна. — Я принесла тебе попить, это облепиховый морсик, твой любимый. Тебе сейчас нужно больше пить.

— … — Лиза промолчала. Она ожидала чего угодно. Что мама будет кричать на нее, как обычно, что она не будет сдерживаться в словах и назовет ее предательницей семьи, которая позволяет себе за спиной у такого папы, служащего на важном посту, дипломата — позволяет себе напиться! Она в восьмом классе, а ее отец — государственный служащий, ее семья единым фронтом помогает папе в его работе, а она — саботирует эти усилия! Выпивает и шляется черте-где в пьяном угаре! Все надеялись, что она, Елизавета Нарышкина в этом году станет комсомолкой, а она стала алкоголичкой!

Вот чего ожидала Лиза. Горьких упреков в том, что