Костер и Саламандра. Книга первая - Максим Андреевич Далин

— Королева должна быть крепкой телом, — сказала я. — И я тоже привыкну.

Вильма кивнула ласково:

— Конечно, привыкнешь. И я привыкну: нам деваться некуда… зато расстановка сил при дворе у нас перед глазами, как разложенный пасьянс, правда?

— О чём ты? — спросила я.

— Перелесье не желает видеть меня на троне, — сказала Вильма и махнула рукой. — Ничего нового, но… откровенно так… От партии Леноры ничего доброго ждать не приходится, а партия сильная. И Хальгар — ненадёжный союзник… Зато благородный мессир Норф — ох, как я рада была его видеть! Он старый друг моего отца.

— Междугорец?

— Да. Он назвал меня белой королевой, — Вильма улыбнулась. — Меня нельзя так называть, Карла, дорогая: «белая королева» значит «вдова на троне». Думаешь, он ошибся случайно?

Меня это ужасно развеселило. Я даже выпила ещё молока.

— Не думаю, — сказала я. — Уверена, что нарочно.

— Девичьи мечты, девичьи мечты, — зевнула Вильма и потянулась. — Кажется, я всё-таки усну. Если рядом с тобой: так безопаснее.

А Тяпка устроилась у нас в ногах — как всегда.

* * *

На следующий день Виллемина спала долго — и я запретила её будить. Большой Совет назначили на три часа пополудни, времени ещё предостаточно, а на живых людях не годится ездить верхом, да ещё и пришпоривать, даже если они королевы. В конце концов, когда-то надо отдыхать.

Но я проснулась привычно рано — и день для меня начался очень бодро. Мне принесли кавойе со сливками, булочки с карамелью и целую пачку подшитых дел из жандармского управления и Тайной Канцелярии, под грифом «оставлен в подозрении».

Дела потенциальных некромантов. Чтобы я разобралась, кого приглашать в каземат побеседовать о совместной работе, кто мошенник, кто псих, а кого просто оклеветали.

— Ведь нет смысла тянуть всех подряд, верно? — сказал мне Броук. — А то мы и до Новогодья не управимся: кандидатов чересчур много.

— Я разберусь, — сказала я самонадеянно, и Броук ушёл, оставив меня с историями наших потенциальных союзников.

Уже через четверть часа я поняла две вещи: в Прибережье пишут невероятное количество доносов, а наш покойный государь был вовсе не тираном и не параноиком. Жандармерия не реагировала на все эти вопли негодующей общественности: их только аккуратно подшивали в стандартные папочки.

«Держит четырёх чёрных котов» — да хоть десять, при чём тут некромантия? «Замечен в склонности приходить с этюдником на кладбище и рисовать склепы и надгробные памятники» — вот какой некромант в здравом уме будет заниматься такой ерундой? Это же просто мода — как нарисованные под глазами синяки и черепушки на подоле… «Проклял соседа, и упомянутый сосед спустя месяц сломал ногу. Позднее открылась костоедица, и несчастный умер, не прожив и полугода после проклятия» — какой-то криворукий неудачник, а не некромант. Впрочем, это, я думаю, просто несчастная случайность. Совпадение.

Через час чтения у меня голова распухла от клеветы, вранья и глупостей. Среди доносов попадались красочные, как бульварные романы. Мне запомнился какой-то тип, к которому «приходила призрочная дама в вызовающем костюме, пошатовалась и хихикала». Откладывать для Броука было решительно нечего.

Проснулась Виллемина, пришла ко мне за стол в одной рубашке и нижней юбке, взяла булочку и заглянула в открытую папку:

— О! «Бормочет себе под нос на непонятном языке»! Прелесть какая!

— Всё это — просто мелкие гадости, которые кто-то пытается делать соседям, — сказала я с досадой. — Знаешь, не найдём мы тут некромантов. Представь: в детстве бедолаг с заметным клеймом бросают в лесу или в колодец. Чудом уцелевшие счастливцы ещё детство должны как-то пережить: между прочим, коклюш, тиф и корь действуют на некромантов так же, как и на всех других детей. Потом они подрастают, начинается всякая любовь-морковь — а у парней это сносит чердак вместе с гвоздями… Много ли после всего этого остаётся? В общем, уцелевшие делаются донельзя осторожными. Не шляются по кладбищам, не бормочут, не орут проклятия на всю улицу, не цепляют призрачных девиц лёгкого поведения, а если им хочется котика — заводят рыженького…

— Знаешь что? — улыбнулась Вильма. — Попроси Броука принести личные дела только тех, у кого есть заметное клеймо тьмы. Так будет и быстрее, и надёжнее.

— Прекрасная государыня, ваш светлый гений освещает мой тёмный жизненный путь, — хихикнула я. — Похоже, ты сейчас придумала единственный более или менее годный способ.

Я не иронизировала: такой подход и впрямь давал надежду.

Броук получил новые инструкции, а нас одели для участия в Большом Совете. В одинаковые траурные платья, но Вильму — в белое, меня — в чёрное, и выглядели мы рядом, как ангел и смертный грех.

Впрочем, к этому я уже успела привыкнуть.

Раш написал для Вильмы речь. Её нужно было прочесть в Большом Совете перед всеми этими придворными работягами: министрами, чиновниками, дипломатами и ещё целой толпой всякого народа. После Совета планировались обед с роднёй, которая считалась ближним кругом, и встречи с делегациями из провинций, которым Раш предложил не читать речь, а пересказать своими словами, покороче.

— Признаться, прекрасный мессир канцлер, я не хочу читать и в Зале Совета, — сказала Вильма. — Мне кажется, что это неуважительно… и потом, мне будет очень неловко, если мессиры Совет решат, будто я такая дурочка, что даже говорить толком не умею. Как же они доверят мне управление страной?

Раш развёл руками:

— Не смею возразить, государыня. Только, молю вас, не забудьте отметить самые важные моменты: преемственность власти, заботу о долгом мире, неизменно дружелюбные и взаимовыгодные отношения с соседними государствами…

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — улыбнулась Вильма. — У меня очень хорошая память.

Я свистнула Тяпку.

— В Зал Совета? — удивился Раш.

— Простите, мессир, — сказала я. — Тяпка — моя вторая пара глаз и ушей, мы охраняем королеву, поэтому — ага, в Зал Совета. Никому не помешает: она же не умеет лаять.

И он не стал спорить, только сделал в блокноте пометку.

* * *

Зал Совета, громадный и роскошный, в белом мраморе колонн и лазуритовой облицовке стен, под высоченным куполом, изображавшим райское позлащённое небо, был прямо-таки набит