Ученик смерти - Даниэль Кларенс

-Я видел у Вайда нужный инструмент, так что…

-Подходи к моему костру, мальчик. Можешь свою подругу горянку звать, и этого прихвосня, который вечно за ней прихлебает, - хмыкнул Берр. – Вечер скоротаем. С меня ужин полагается. Мож расскажу чего интересного. Ты ж парень смышленый, любопытный. Слышал что-нито о припарках из кайдовой коры?..

Не слышал, но этим вечером услышал, ровно, как и некоторых свойствах бес травы, способностях перецвета, и целебных чудесах некоторых вида мха и анальгитических свойствах ивовой коры. Нисса слушала внимательно и её глаза сияли в свете пуляющего искрами костра. Сверкало и кое-что ещё. Две огромные фары, которые, как и все остальное тело странным образом отражали свет. Туда же смотрел и Пайк, мечтательно, немного грустно, частично весело. Из-за этого вида я пару раз укололся шилом и разок чирканул по руке ножом, но ничего критичного.

-Молодежь… - шутливо констатировал Берр.

Следующий день прошёл в такой же суете и работе. Мне удалось сблизиться с бродячим писарем по имени Достриг: вечно щурившийся, вечно ворчливый и вечно с грязными от чернил руками. К моим приставаниям он относился скептически, почти агрессивно, но в конце концов решился от меня отвязаться самым действенным для ребенка образом – если он требует знаний, дай ему так много, чтобы закипела голова и он сам отвяжется.

Наверное он удивился, когда я в течении трех минут освоил местный алфавит, примерно стал ориентироваться в знаковой системе Родового языка, почти проглотил азы граматики и самостоятельно домыслил то, что он только планировал рассказать. Ещё через какое-то время мы уже спорили насчет целесообразности двух абсолютно ненужных форм глагола, которые можно было бы редуцировать, а чуть позже едва не подрались, когда я начал смело предполагать о возможных преображениях которые УЖЕ пережил каноничный родовой язык. Речь идет о как минимум четырех палатализациях и создании новых слов, которые дописывали в рядовые словари с целью расширения «священного» языка.

-Ты не человек… - шептал Достриг, когда смотрел на схематичные записи моих мыслей. – Ты только что поделил Родовой язык на жреческий, Дородовой и Старородовой. Уловил саму суть святых текстов и… и сидишь, хихикаешь. Ты, - он сглотнул. – Ты ведь учился до этого? До меня доходили слухи, что Восточный университет расширялся в приходские школы. Ты оттуда? Там узнал обо всем этом?

-Я просто быстро учусь, - сказал я правду. – Можно мне иногда приходить сюда, мэтр Достриг? Тут ещё многому следует научиться! Заодно, вы ведь интересуетесь о методах производства хорошей бумаги? У меня есть пару мыслей на этот счет.

На секунду в открытое забрало нашей кибитки заглянуло лицо Берра.

-Дос! Чего мучаешь мальчика своими умничествами?! Давай пущай его… Чего у него лицо все в чернилах? Ты чего, бил его там?!

-Прости, Берр, - хихикнул я по мальчишески. – Просто немного повздорили по повду сослагательного наклонения.

И желая оставить старого писаря с наибольшим количеством вопросов (чтобы он ждал моего возвращения), я вынырнул навстречу свежему воздуху. Погода стояла теплая и хорошая, люди сновали туда-сюда вдоль каравана: кто-то с тюками, кто-то с корзинами. Были люди, которые просто прибивались из соседних населенных пунктов шли в столицу, чтобы предложить свои товары. Отсюда и одинокие мулы с баклажей, или запряженные в собственные тележки мужики.

Я быстро нашёл глазами Ниссу, сидящую на одном облучке с Пайком, и помахал ей рукой. Подойдя ближе, порадовался сконфуженному виду пристыженного стражника и заговорил:

-Слушай, Ноэль, - новое имя для хранительницы Четырех Небес. – Тебя случаем рана на пузе не беспокоит? Мне б её осмотреть на досуге… повязку ты при мне не меняла, да и не следит за этим никто. Не хотелось бы видеть тебя мертвой. Хоронить такие шпалы то ещё удовольствие.

-Если ты обо мне беспокоишься, то конечно, - Нисса полупала глазами и наклонилась, сведя локти. Господи, что за вид… мне ведь всего тринадцать. Сплошной пубертат. А тут вперед подайся и лицо в чертогах счастья. – Можем сейчасc. Закроемся под паланкином и ты меня хорошенько осмотришь.

Эта чертовка крутила прядь своих волос! Они были красивые, ровные, длинные, как у гребанной Рапунцель. Так ещё и губки надула. Пайк вообще превратился в кипящий самовар, держащий вожжи побелевшими от накипи руками.

-Вечером, Нисса. При более интимной обстановке, и когда у меня будет время. И давай не напирай на мои чресла своими бабскими приемами, - отрезал я, когда грудь едва не вывалилась из мехов её новой одежды. В ней она действительно смотрелась как горянка. – Иначе не буду тебя пускать в этот рассадник ужаса, который кличится актерской труппой. Поняла? Практикуй эти дела на Пайке. Он этого не заслужил, но смотреть без возможности потрогать, тоже своего рода наказание. Адьес.

Кажется, я слышал как она фыркнула, но даже в этом жесте не было чего-то напускного. Все что она делала, она делала с детским интересом и таким же энтузиазмом, даже если дела касались соблазнения мужского пола.

Сестры Кейт и Вейт знатно поднатаскали её в этом деле и теперь задорно махали мне ладошками со своего крашенного фургона. Гибкие, тонкие, с прелестными длинными ногами и вечно разукрашенным лицом. Честно сказать, если бы не возможные слухи, от которых мне б пришлось отбиваться колкостями и остроумием, я даже согласился возлечь с одной из них. Или двумя. Всё-таки, у меня давно не было девушки, а нервы были в таких порядках, от которых сносило крышу.

Эти чертовки часто собирали вокруг своего костра людей, репетируя те или иные баллады. Голоса имели что надо, а пальцы могли вытворять чудеса почти на любом из существующих инструментов. Но по-настоящему волшебными вечера становились в тот момент, когда из фургона выходил их дед Аврелий. Статный, узколицый в белой мантии пилигрима и золотым с красным обручем, стягивающим длинные седые волосы на лбу. Если его внучки просто наигрывали чудесные мелодии, то в присутствии его, можно было услышать настоящую музыку. Иногда он играл звуки ветра и был способен распознать шепот увядающей травы, движения, с которыми растут корни дерева, или заглянуть в самую суть того или иного чувства. Он никогда не предупреждал, что именно будет играть на своей лютне, но когда заканчивал, каждый знал, о чем именно была эта музыка.

Честно признаться, Аврелий был одним из тех, с кем я бы очень