Я – Мари Кюри - Сара Раттаро

Вечером я легла на кровать, закрыла глаза и стала слушать ветер и дождь, которые бились в окна, колотили по крыше и неистово метались вокруг нас. Потом я натянула на себя одеяло и стиснула в кулаке его край.

Эта буря, что бесновалась за окном, не могла длиться вечно – как и все остальное.

26 ноября 1911 года, в одиннадцать часов утра, Поль и Гюстав Тери сошлись в Венсенском лесу – парке на восточной окраине Парижа. Каждый, согласно правилам, пришел с врачом и секундантом.

Небо было серым, моросил назойливый дождь, готовый вот-вот превратиться в снег.

На следующий день в газетах появились статьи с подробнейшим изложением этого события, причем репортеры не преминули подчеркнуть утонченную элегантность Поля и его спутников, словно он хотел – если ему суждено быть убитым – преподнести себя в наилучшем виде.

Правила были простыми. Дуэлянты стреляли, стоя в двадцати пяти метрах друг от друга.

Оба соперника взяли пистолеты, заряженные секундантами, и стали ждать, пока секундант досчитает до трех и затем крикнет: «Огонь!»

Поль поднял руку и навел пистолет на противника, как будто бы в самом деле намеревался убить его, однако Гюстав Тери опустил свое оружие дулом в землю.

– Не хочу лишать Францию одного из ее славнейших ученых, – выкрикнул издатель L’Œuvre и зашагал прочь, так и не дав Полю Ланжевену публично поквитаться с ним за оскорбление.

Утром за моим окном подруги-горлицы жаловались на что-то друг другу, в комнату робко закрался солнечный свет – значит, дождь закончился. Я спустилась на кухню, Маргарита с Эмилем уже накрыли на стол к завтраку для нас с Броней и девочек.

Вскоре пришел Андре.

– Я съездил к тебе домой забрать почту. Среди писем было вот это – мне кажется, важное, – сказал он и протянул мне конверт.

За несколько дней до этого молодой ученый, который ненадолго остановился в Праге, выдвинул новаторскую теорию. Он сидел за письменным столом и просматривал свои записи, и его взгляд упал на страницу ежедневной газеты, где была опубликована статья о его коллеге Мари Кюри. Ученый знал ее. Когда-то ему довелось беседовать с этой талантливой женщиной и обменяться с ней интереснейшими наблюдениями. Он схватил газету и с величайшим изумлением прочел строки, автор которых – вместо того чтобы воспевать блистательные открытия, какими мир обязан Мари Кюри, – смаковал подробности скандальной любовной истории из ее частной жизни. Дочитав статью, молодой ученый долго мерил шагами комнату и в конце концов решил написать знаменитой ученой письмо, проявить свое участие и поддержать ее.

Глубокоуважаемая госпожа Кюри,

Не посмейтесь надо мной, ведь я пишу Вам без всякого веского повода, и мне толком нечего сказать. Я крайне возмущен и разгневан тем, с какой бесцеремонностью и неприкрытым бесстыдством общественность вмешивается в Вашу жизнь, и не могу не выразить своих чувств по этому поводу.

Я убежден, что Вы презираете эту чернь, которая то раболепно преклоняется перед Вашими заслугами, то с жадностью набрасывается на клевету, касающуюся Вашей частной жизни, лишь бы утолить свой голод до пошлых подробностей. Мне хочется донести до Вас свое восхищение Вашим умом, энергичностью и душевной чистотой, а также сказать, что я бесконечно рад выпавшей мне удаче познакомиться с Вами лично в Брюсселе. Все, кто не живет среди этого выводка рептилий, несомненно, счастливы, сознавая, что среди нас есть люди, подобные Вам и Ланжевену, – живые, настоящие, общение с которыми следует почитать за честь. Если этот низкий сброд не оставит Вас в покое, не читайте газетный вздор – предоставьте это занятие рептилиям, для которых он и предназначен.

С дружеским поклоном Вам, Ланжевену и Перрену.

Искренне Ваш,

Альберт Эйнштейн

Страх, терзавший меня в последнее время, вдруг отступил, сознание встрепенулось и ожило. Я молча встала и вышла из кухни, а через несколько минут вернулась в пальто и в шляпе.

– Куда ты собралась?

В голосе Маргариты, понимавшей, что снаружи меня всюду подстерегают ненавистники, звучала тревога – но также и дружеская теплота по отношению ко мне.

– На вокзал. За билетами.

– Я с тобой, – вмешался Андре.

Я подождала, пока он оденется. Андре открыл передо мной дверь, и мы вышли. Снова начался дождь, Андре раскрыл надо мной зонт, заодно защищавший и от взглядов прохожих.

– Как думаешь, в Стокгольме намного холоднее, чем здесь? – спросила я его, пока мы шагали рядом по тротуару.

– Не знаю, но я бы на твоем месте купил новое добротное пальто, – ответил он.

Я посмотрела на знакомые морщинки в уголках его глаз, заметные даже тогда, когда Андре серьезен. А еще заметнее они становились, если он принимался говорить о своих исследованиях, жестикулируя, как в кукольном театре.

Купив билеты, мы сразу повернули к набережной Сены, потому что единственным моим желанием было зайти в любимую всем сердцем лабораторию.

По пути я лишь на минуту остановилась, чтобы немного отдохнуть.

– Ты как, Мари? Хорошо себя чувствуешь?

Я кивнула и собралась было идти дальше. Но почувствовала, как с кончика носа закапал пот, словно вода из прохудившегося крана, а тело обдало жаром. А потом я словно сорвалась в пропасть.

После того как я потеряла сознание, Андре быстро распорядился, чтобы меня отвезли в больницу, где целый день я находилась под присмотром врачей – достаточное время, чтобы справиться с обезвоживанием и снять перенапряжение.

За несколько часов до выписки ко мне в палату вошел доктор Дюбуа.

– Наконец-то я застал вас одну, мадам Кюри, – сказал он.

– Сестра сильно беспокоится за меня, а своих коллег я пригласила сама, чтобы узнать, как продвигается их работа… – начала оправдываться я, поскольку в больнице возле меня постоянно были люди.

– Я восхищаюсь вами.

– Значит, вы, наверное, не читаете газет.

– Читаю – и как раз поэтому восхищаюсь вами. Научные открытия, которые вы совершили, поразительны. Я стал врачом благодаря своему дяде Шарлю-Жаку Бушару, питавшему к вам глубокое уважение, а также благодаря вашему мужу – он преподавал нам в Высшей школе промышленной физики и химии. Но главное, я курировал пациентов, подвергавшихся радиационному излучению, чтобы излечить раковые опухоли.

Я подняла взгляд на этого человека. И изумилась резкому контрасту его черных волос и белого халата.

– Именно об этом мне хотелось бы поговорить с вами, мадам Кюри, – добавил он и подошел ближе.

– О радиоактивности?

– Точнее, о воздействии на человека. Мне кажется, ваши почки пострадали из-за постоянных опытов с радиоактивными веществами.

– Этому нет доказательств, – возразила я, откинув одеяло.

– Знаю. И спешу уверить вас, что не собираюсь давать наставлений. Ведь вы Мари Кюри, и как раз по этой же причине я не сомневаюсь, что мои слова не останутся без внимания. Я лишь прошу вас быть осмотрительнее.

– Извините, мне пора на поезд.

– Знаю и это. Вы первый ученый, получивший две Нобелевские премии. Так что мне не терпится рассказать всем знакомым, что я имел честь встретиться с вами лично, – сказал доктор. Улыбка озарила его лицо, а потом он быстро встал и пошел к двери.

– Спасибо, доктор Дюбуа, – тихо произнесла я, прежде чем он исчез в коридоре.

– Но за что?

– За то, что вы назвали меня первым ученым, получившим две Нобелевские премии, а не первой женщиной.

Он пожал плечами, словно не понял смысла моих слов или же – что гораздо более значимо – вовсе не считал разницу между «ученым» и «женщиной» столь существенной.

После двух дней пути паровоз, за которым следовала бесконечная вереница вагонов, со свистом остановился у перрона, притащив за собой облако дыма.

«Стокгольм! – объявил начальник поезда. – Просим пассажиров быть внимательными при выходе из вагонов».

Ева спрыгнула на перрон, освещенный бледными лучами солнца. Пассажиры с радостными лицами обнимали встречающих, другие же садились на поезд. От мороза ресницы покрылись инеем, а в носу все заледенело.

Вдалеке я заметила человека, который, сняв шапку, размахивал ею в воздухе. Густав Миттаг-Леффлер, шведский математик, благодаря которому меня удостоили первой Нобелевской премии, член