Повесть о военном детстве - Георгий Рудольфович Граубин

– Смех смехом, а я того мужика видел на самом деле, – упрямо повторил Артамонов. – Сегодня приснился даже: лицо обросшее, щека обморожена.

– Ты бы ее снегом натер, вот она бы и отошла, – снова стал заводиться Захлебыш. – Бритву бы ему предложил, помазок. Знаешь, как называется колокольчик, который привязывают к лошади? Вот ты этот колокольчик и есть.

– Вот честное, честное пионерское, – остановился Мишка. – Чтоб мне с треском провалиться на этом месте!

В ту же секунду раздался громкий треск. Мы остолбенели: неужели Мишка на самом деле проваливается? Только придя в себя, увидели: колесо телеги зацепилось за сухостоину, и высоченная жердь с грохотом упала на землю.

Мишка втянул голову в плечи и пугливо озирался вокруг. Костыль удивленно хлопал глазами.

– Тьфу, да ну, что было дальше? – как ни в чем не бывало продолжал издеваться Захлебыш. – Пушка-то хоть у него была?

– Не, винтовка за плечами висела. Здоро-о-вая!

– Ладно, пусть он нам только попадется, – дурачась, пригрозил Захлебыш. – Мы ему с Костылем ноги выдернем и спички вставим. Верно ведь, Вовка?

– Типун тебе на язык, – чертыхнулся Вовка. – Дрова рубить надо, а он зубы точит. Давайте, ребя, остановимся, чего дальше ехать. Тут сухостоины сами под топор лезут, – и сплюнул.

– Остановимся так остановимся, – согласился Генка.

И мы стали в две пилы раскряжевывать смолистые, поваленные бурей сосны.

Когда телега была нагружена, Генка сказал:

– Двоим надо ехать, а троим тут остаться. Пока шель да шевель, можно еще воз напилить. Поздно вернемся, да, поди, дед ругаться не будет.

– У меня, ребята, живот болит, – пожаловался вдруг Захлебыш. – Я, пожалуй, поеду. Молока прокисшего выпил.

– Когда я в деревне мосол проглотил, мне не поверил, на работу погнал, – обидчиво протянул Мишка. – Теперь тоже тут оставайся.

– Будет тебе считаться, пусть едет, – заступился за него Генка. – Зато в следующий раз поверит.

– Я тоже поеду, – взял повод Вовка. – Может, и правда у него живот, вдруг станет плохо. Или телега перевернется, так я ее живо поставлю на ноги.

– Ладно, ладно, езжайте, только возвращайтесь быстрей, а то солнце постель стелет. А встретите дезертира – кладите его на телегу. Высушим и печку истопим, – хлопнул по Мишкиному плечу Генка.

Мы давно наготовили дров, слазили на соседнюю сопку, погрелись около костра, а Вовки все не было.

– Может они не в Клюку, а в Аргентину поехали? – меланхолически спросил Мишка. – За это время можно было обратно на животе приползти.

Стемнело, на небе высыпали зябкие звезды, деревья отступили во тьму.

Когда кто-нибудь шевелился, шевелились и тени. А когда костер угасал – укорачивались и исчезали.

– Пожалуй, надо идти, не случилось ли там чего, – не на шутку встревожился Генка. – Давайте, разбросаем костер.

– Эге-ге-ей! – вдруг чуть слышно донеслось откуда-то справа. – Где-е вы?

– Кто это? – насторожился Мишка. – Какой-то чужой голос.

Он подбросил сучьев в костер и на всякий случай негромко откликнулся:

– Эгей-гей-гей, мы зде-е-есь!

– Это же Славка, – чуть не в один голос вскрикнули мы с Генкой. – Как он тут очутился?

Минут через десять на кузнецовской лошади подъехал Славка, растерянно потирая переносицу.

– Я вас ищу, ищу, чуть в деревню не завернул. Очки уронил, а они под колеса и – дринь. Хоть на ощупь езжай.

– А куда наши стахановцы подевались, может, дезертира ищут? – покосился я на Артамонова.

– Какое там: Котька за живот держится, а Вовка в школе дрова пилит. Поспорили с Кунюшей, кто больше сделает. Вкалывает, только щепки летят.

– Вот это номер. А чего же ты утром не пришел? – упрекнул я Славку. – Мы так и рассчитывали, что ты с нами поедешь.

– Я только в обед приехал, на товарняке. Утром проспал на пригородный, пришлось на подъеме прыгать. Хорошо, что поезд был тяжелый. Да, – заулыбался вдруг Славка. – Вот умора с ними была. Решили они спрямить путь и сунулись по старой дороге. Едут, едут, вдруг Котька говорит: на какое-то кладбище приехали, человеческие кости белеют. Вовка смотрит – верно, за кустами белеют руки и ноги. Стали препираться, кому первому идти в разведку. Вовка Котьку посылает: «Ты первым увидел, ты и иди», а тот на живот ссылается. Наконец пошли вместе. Смотрят – а там и правда лежат осколки от рук и ног, только не костяных, а гипсовых. Оказывается, из костно-туберкулезного санатория снятый с больных гипс на свалку вывезли.

Мы посмеялись, но каждый подумал, что и он бы сдрейфил, наткнись в сумерках на такое.

Дров оказалось больше, чем в первый раз.

– Может, малость оставим, тяжело будет, – сказал я. – В другой раз увезем.

– Доедем, чего там, – сбрасывая с плеча сутунок, возразил Генка. – Тут все с горы да под гору, только успевай тормозить.

Не проехали мы и километра, как воз затрещал, телега накренилась и поползла осью по корневищам.

– Чтоб тебе! – замахнулся Мишка на лошадь, будто она была виновата. – Пурхайся теперь до полночи!

Мы отыскали колесо, но чеки так и не нашли.

– Хорошо хоть, что не ось сломалась, – глубокомысленно заметил Славка. – Но воз надо разгружать.

На разгрузку и погрузку ушел чуть ли не час. Колесо поставили, но без чеки ехать было нельзя.

– Думай, Славка, ведь ты же конструктор, – сказал Генка. – А то так до морковкиной заговени будем сидеть.

– Надо сучок воткнуть, – предложил Мишка. – Сосновый или лиственный.

– На повороте все равно сломается, – поправляя несуществующие очки, убежденно отрезал Славка. – Надо железо. На худой конец выдержанную березку.

– Ну и выдерживай. Подождем год или два, – съязвил Мишка.

– Год, два, три, четыре, пять, – передразнил его Славка. – Давай пилу, отрубим от нее ручку. Соображать надо!

* * *

К школе мы подъехали уже за полночь. Все привезенные Вовкой дрова были распилены и аккуратно сложены в поленницу. Даже кора и опилки были сметены в кучу.

– Здорово работнули, ничего не скажешь, – признал Генка. – Интересно, кто кого переплюнул: Костыль Кунюшу или Кунюша Костыля?

– Давайте, не будем сегодня сгружать, а то на телеге придется тащиться через переезд, – предложил я, – распряжем лошадь и я переведу ее через линию.

– Мысль, – поддержал Генка. – Только напоить ее надо сперва. И вообще мы пойдем вместе, а то дед чехвостить тебя начнет. Артамонов переночует у нас.

Генка взял вожжи, Мишка веревку, Славка пилу и топор. Мимо станционного здания мы двинулись к водокачке.

– Не торопитесь, ведь я без очков ничего не вижу, – взмолился Славка.

– Давай инструменты, а сам держись за шлею, – услужливо предложил Мишка. – Кабы знатье, я бы путейский фонарь прихватил.

На водокачке натужно пыхтел локомобиль, тяжело ворочая железными локтями. Чавкая, ходил сверху вниз шток водяного насоса. Мы попросили у Голощапова ведро, напоили лошадь, добавив в холодную воду кипятка из котла.

– Поздно, поздно, – покачал головой Степан Васильевич, вытирая паклей мазутные руки. – Вы бы поосторожнее, говорят, в округе дезертир объявился.

Мишка встрепенулся, Генка ничего не сказал.

Мы перевели лошадь через линию и спустились с насыпи напротив заброшенной избы.

– Вот где он должен прятаться, дезертир, – зловещим голосом сказал я, чтобы подзавести Мишку. – Может, посмотрим, а?

– Тише ты, – насторожился вдруг Генка. – Слышали?

Все вытянули шеи, но вокруг стояла зыбкая тишина.

– Я слышал, – попытался я разрядить обстановку. – Дышит.

– Кто дышит?

– Лошадь за спиной дышит.

В это время откуда-то справа донесся чуть слышный скрип, словно кто-то вытаскивал гвоздь. Потом еще и еще. Звук шел из магазина. Вернее, не из магазина, а из дощатых сеней, в которых находился склад.

– Воры… – прошептал Мишка. – А собака даже не тявкает.

Мы привязали лошадь к дверям бани и на цыпочках пошли вперед.

Поселок спал, ни одно окно на горе не светилось. Только в станционном здании тускло горел свет и локомобиль на водокачке трудолюбиво пыхтел: пых-пых.

Из-за поворота стал нарастать грохот и по линии побежали светлые змейки.

– Ложись, – скомандовал Генка, – а то при свете увидят!

Мы плюхнулись на землю.

Славка сослепу споткнулся о камень, в кровь разбил губу.

Мы затаились, словно ожидая удара. Но когда поезд, не снижая хода, пролетел мимо, из сеней снова донеслось «скрип-скрип», а потом «тук-тук».

– Славка, ты беги к Голощапову, а ты, Генка, задами к Савеличу, – взял я инициативу в свои руки. – Мы