Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Выходила малость, с девчатами песни попеть, – сказалась Маруся.

– Вот и ладно. Гуляй, девка, пока молода.

На другий день и вправду Маруся на гулянку собралась. И настроение у ней весёленькое. То ли горюч-камень помог, то ли само стало забываться, Бог весть. Собралась она и пошла за околицу. Там завсегда молодёжь гуляла. Все уже на месте были. Кто парочками милуется, кто песни поёт, кто костёр затевает, чтобы прыгать через него да греться. Ночи хошь и летние, а всё зябкие. Вот девчонки стайкой собрались, перешёптываются, хихикают, на парней поглядывают. Маруся тоже к девчатам прильнула, песню затянули.

– Ой, Марусенька пришла! – обрадовались подружки, – Мы ужо по тебе заскучали! Вот и молодчина, что надумала к нам прийти!

И Марусе на душе тоже хорошо-хорошо. Как вдруг слышит она разговор промеж парней, что подалече от костра стояли, и что-то дюже интересное они обсуждают.

– И только я, было, прилёг, как ба-бах, прилетает мне промеж глаз камень! Вы представляете? В чистом поле – камень! Откуда ему там взяться? Вскочил я, туда-сюда – нет никого. Что за диво? А из глаз аж искры сыплются. До чего больно! Поднял я тот камень, а там другое диво – камень-то в платок завёрнут. Вот что меня и спасло. Не будь того платка, конец бы мне, рассёк, поди, башку он мне до крови. А так синяк вот только, эва нос стал, как у совы – крючком.

Послышался хохот парней. Маруся же почуяла, как её обдало жаром. Ну уж, совпадений таких на свете не бывает, явно речь про её камень идёт. Неужто не получилось у неё дело, не забрали мавки горюч-камень, не передали тятьке? А парень и продолжает:

– Я платок-то развязал, да в карман положил. А камень закинул в поле подальше, нехай там лежит.

Маруся выдохнула. Заставила себя обернуться, будто невзначай и… обомлела. Рядом с деревенскими стоял тот самый парень, что на неё в храме глазел. А промеж глаз у него чернел огромный синячище. И нос, правда, как у совы крючком стал. Маруся так и ахнула. А он тоже её увидал и заулыбался. Подошёл ближе.

– Здравствуй, – говорит, – Красавица. А я тебя ещё вчера на празднике заприметил. Уж больно ты мне люба пришлась. Да не посмел подойти, баушка с тобой была. Дюже строгая с лица. Побоялся я. А нынче, видишь, какой из меня жених?

Он засмеялся. Маруся же от удивления и растерянности и слова вымолвить не могла.

– Знаю, знаю, неважный покамест у меня вид. Ну ничего, до свадьбы заживёт.

– А ты что же, в наши края за невестой приехал? – вымолвила Маруся.

– Да хотелось бы. Пока вот к другу, Мишке Пахомову. А там видно будет.

– Вон что, – Маруся замялась, – А я вот про камень услыхала ненароком, ты рассказывал. Дак нельзя ли на платочек тот взглянуть?

– Что? Думаешь, брешу? – улыбнулся он, доставая из кармана платок, – Вот, гляди. Диво так диво. Там ещё незабудки на уголке вышиты и буква «М». Маруся и вовсе засмущалась.

– Чего ты? Али платок знаком?

– Знаком. Мой это.

– Вот это да! Да как же так вышло?

Маруся помолчала, а после поманила его в сторонку, да всё и поведала, как дело было.

– Уж ты прости меня, что так вышло. Откель мне было знать, что ты там, как заяц в колосьях улёгся, – сказала она, едва сдерживая смех.

– Да чего там. Заживёт.

– Да как же ты к невесте теперь покажешься в таком виде?

– Дак уж она меня видала, не страшно.

– А кто же она? – удивилась Маруся.

– А пойдёшь за меня так скажу.

Маруся-то сначала и не поняла этих слов. А после вспыхнула, что маков цвет и лицо отвернула.

– Что же, не люб я тебе такой? Меня, кстати, Алёшей звать, – ласково сказал паренёк.

– А меня Марусей, – прошептала девушка.

– Я тебя, Марусенька, с ответом не тороплю. У нас всё лето впереди. Я к вам теперь приезжать стану. Сам-то я из села. Мамка с тятькой там живут да сестра старшая. Её тоже Марусей зовут.

– Вот как…

– Ага. Ну что, идём к костру? Гляди, уж все прыгать стали.

Маруся кивнула и Алёша, сжав её ладошку в своей, потянул её к пылающему жарко костру. Огонь горел ярко и рыжие искры летели с треском в ночное небо, соединяясь в его вышине со звёздами.

Осенью на Покрова играли Маруся с Алексеем свадьбу весёлую. Уехали они жить в большое село и бабушку Прасковью с собою забрали. Успела бабушка ещё и правнуков понянчить. Долго жили Маруся с Алёшей и счастливо, душа в душу. Налюбоваться друг другом не могли всю жизнь. Уж такая любовь была. Вот так горюч-камень, что Водяной Хозяин дал, не только от тоски Марусю избавил, а всю её судьбу во благо повернул.

Барыня

Откушенная луна висела на небе, истекая бледным светом, словно собственной кровью, таяла час от часу, скоро и вовсе ничего от неё не останется. Про такие ночи старики говорят – ведьмы луну скрали. Может так оно и есть, кто знает, оно много чего ещё науке-то неизвестно, а старики жизнь прожили, мудрость народная пролегла в их морщинах и убелённых снегом прядях. Вон, взять хоть бабку Бахариху, все знают, что ведьма она и с чёртом знается, такие ли дела воротит – а какая наука это докажет? По науке-то и вовсе такого быть не могёт – а оно вот тебе, пожалуйста, есть на белом свете. Так размышляла Глашка, молодая сенная девка, что служила при барском доме, у барина Андрея Евлампиевича, сидя на резной лавке, обитой мягким сукном, у окна, и положив руки на подоконник, глядела на небесное светило, застывшее над садом.

Глашке лет от роду было около шестнадцати, и шибко она была дотошна до всяческих измышлений, всё-то головушка её не тем была занята, чем надобно. К примеру, пошлёт её Марфа, кухарка барская, за яблоками в сад, чтобы пирог испечь, а она едва из дома выйдет, тут же и забудется, замечтается. Думы всяческие в голову её полезут, что за труба такая, в которую барин в своём кабинете смотрит? Говорят, он в неё аж сами звёзды видит, и всё, что на них. Или вот ещё, из чего чернила такие синие делают, коими барыня письма свои пишет? Да и как это можно такому изучиться, чтобы эдаке завитушки выводить! А то вот ещё, как так сталось, что корова у людей появилась? Откуда она пришла? Каким таким способом её приручили? По одному яблочку собирает Глашка в корзину, ползая под яблонями по малахитовой мураве, да всё думает эдак-то. Подскочит только, когда Марфа с крыльца закричит строго:

– Глашка! Ты куды опять запропастилась? Всё порхаешь в своих мечтах, а у меня ужо тесто подоспело!

Опомнится Глашка, подхватится, наберёт скорее яблок, да побежит в кухню. Марфа только языком цокает, да головой качает, перебирая в корзине плоды – все-то порченые.

– Ох, и непутёвая ты Глашка, – скажет Марфа, – Всё в облаках витаешь, ровно птица. Делом бы лучше занялась.

Луна за окнами всё таяла и вконец остался на чёрном небе только узенький серпик – казалось, сейчас взмахнёт невидимый жнец тем серпом и отсечёт души тех, кому нынче помереть суждено, от тела, и полетят они в неведомые места. Жутко как. И ни ветерка, ничего. Только на западе далёко рокочет, гроза, видать, приближается. Редкие всполохи разрезали горизонт красно-рыжими хвостами.

– Огнь небесный, – подумалось Глашке, – Страшен он. На головы неправедных опустит Михайло Архангел свой пламенный меч, ежели те вовсе последний стыд потеряют. Да и Илья-громовержец тоже силён. Как запряжёт свою колесницу, да поедет на ней по небу, так молнии и засверкают.

Глашкины думы прервал голос барыни из-за закрытой двери, что находилась аккурат за её спиной.

– Глашка! Поди сюда! Пелёнок дай чистых для Петруши!

Девка подхватилась и побежала к шкапу, в котором на полках разложены были чистые,