Разрушительная литература. Проклятые и одаренные - Олеся Александровна Карпачева-Серая

всех мерзостей войны: разрушений, упадка и множества бессмысленных смертей. И этот факт – неотъемлемая часть байронической позы: молодой герой, умный, образованный и с сильным моральным запросом на справедливость, видит, до какой степени человечество не соответствует своему высокому предназначению. Этот трагический разрыв между тем, на что способен человеческий гений, и тем, насколько бесконечным чудовищем может быть человек, и есть отправная точка байронического (в своем корне – гамлетовского) отчаяния.

Впоследствии байронический герой был растиражирован в литературе и безошибочно узнаваем в угрюмых и сложных характерах мистера Рочестера из романа «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, Хиттклифа в «Грозовом перевале» Эмили Бронте, отпечаток байронизма присутствует в Евгении Онегине («Евгений Онегин», А.С. Пушкин) и в Печорине («Герой нашего времени», М.Ю. Лермонтов) и других.

В силу своей исключительной серьезности и драматизма байронический герой стал и поводом для пародий. В определенном смысле даже персонаж Карлсона, который живет на крыше, – юмористическая аллюзия на дендизм и байронизм. Этот «мужчина в самом расцвете сил» вел себя по правилам заправского денди: безупречно владел собой («Спокойствие, только спокойствие»), достигнув впечатления, исчезал, но обещал вернуться, поражал своей оригинальностью и необычной таинственной жизнью где-то высоко на крышах.

Одна из пародий на «Джейн Эйр» – рассказ Фрэнсиса Брет Гарта «Мисс Микс». Он описывает появление байронического героя «мистера Рожестера» самым комическим образом:

«Я выпила семь чашек; когда я принималась за восьмую, я услыхала треск, и следом за тем в разбитое окно в комнату кто-то прыгнул.

Этот треск отнял у меня самообладание.

Экономка наклонилась ко мне и шепнула:

– Успокойтесь. Это м-р Рожестер, он предпочитает входить иногда таким образом. Он шутит, ха! ха! ха!

– Это и заметно, – спокойно возразила я. Свободный порыв возвышенной души, порывающей нити, накладываемые обычаем. И я обернулась к нему. Он ни разу не взглянул на меня. Он стоял спиною к камину, ярко освещавшему его геркулесовскую фигуру. Лицо его было мрачно и выразительно; нижняя его челюсть была широкая и замечательной величины. Я была поражена его громадным сходством с гориллою. Внимательно следила я за тем, как он своими мускулистыми пальцами рассеянно вязал узлы из кочерги. Вдруг он повернулся ко мне.

– Находите ли вы меня красивым, юная барышня?

– Вы не классически красивы, – возразила я спокойно, – но в вас есть, если я могу так выразиться, отвлеченное мужество, искренний, цельный барбаризм, который, поглощая естественность… – но я остановилась, потому что он зевнул в эту минуту и показал при этом чрезмерную величину нижней челюсти; я заметила, что он уже забыл обо мне».

В марте 1812 года вышли из печати две первые песни «Паломничества Чайльд-Гарольда», которые, по выражению самого Байрона, «застали его знаменитостью». Ему не сразу удалось найти издателя – поэма была слишком вызывающей. Но также в тексте были: восточная экзотика, дворцы, сады, кораблекрушения, рабыни, убийства, кутежи, запретная любовь, живописные турки – все это хорошо продавалось. На Джона Мюррея, успешного издателя Вальтера Скотта и Джейн Остин, поэма произвела впечатление литературы, которая соответствует запросу читающей аудитории на «сильные потрясения», а значит, будет иметь успех.

Мюррей принадлежал к издательской династии и был опытным издателем. Он тщательно спланировал и подготовил явление «Паломничества Чайльд-Гарольда» читающей публике. Впоследствии Байрон, отдавая дань профессионализму Мюррея в литературном мире, говорил о нем как об «Анаке среди издателей» (Анак – гигант). Мюррей лично разослал текст поэмы нескольким влиятельным и значимым литераторам своего времени, чье мнение задавало тренды в литературных салонах. Так поэма попадает к банкиру и поэту Роджерсу, который в свое время впечатлил свет довольно неплохой поэмой. Его противоречивое мнение о «Паломничестве Чайльд-Гарольда» только подогрело любопытство к новинке: «Вот вещь, которая, несмотря на свою красоту, никогда не будет иметь успеха у публики; никому не понравится этот недовольный, плаксивый тон и беспутный образ жизни героя»[96]. Он также поделился поэмой с леди Каролиной Лэм, у которой был свой салон. И та в свою очередь рассказала о скором выходе некоей новой поэмы, которая поражает своей необычностью.

Тем временем Байрон, увлекшийся политикой, произносит в Парламенте свою знаменитую речь в защиту луддитов. К ней есть вопросы, но кого это волнует – он попадает в поле публичного интереса. После речи Мюррей отложил на несколько дней уже анонсированную мартовскую публикацию поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда», чтобы еще немного подогреть ожидания.

Первое издание разошлось за три дня. А леди Лэм вскоре стала очередной любовницей Байрона. Сцена жизни Байрона на глазах меняется – слава открывает ему двери самых аристократичных домов Лондона, женщины от него без ума и буквально падают в обморок при встрече с ним, он появляется в свете в маске холодного отрешенного страдальца, одетый в черное, подражая его любимому Гамлету, в ореоле демонического гения. Ему двадцать четыре года.

Неожиданность этого литературного успеха была не такой и неожиданной. Поэма попадает в тренд и в части формы, и в части содержания. Чайльд в имени главного героя поэмы – средневековый титул молодого аристократа, по сути: молодой лорд. Поэма была написана в старинной форме девятистрочной, так называемой спенсеровой строфы (названной по имени поэта XVI века Эдмунда Спенсера, он использовал инновационную метрику стиха в поэме «Королева фей», модернизировав строфу французской баллады). Присущее спенсеровой строфе сложное чередование рифмы эффектно поражало своей суровой средневековой ритмикой. Картины жизни в Испании и Португалии вызвали живейший интерес из-за Пиренейской войны, разразившейся в 1808 году. По содержанию это был вызов консервативному мировоззрению – молодой и дерзкий англичанин путешествует по Европе 1812 года и дает оценку происходящего глазами нового поколения. Метафорически сенсацию «Паломничества Чайльд-Гарольда» можно сравнить с эффектом знаменитой речи Греты Тунберг How dare you…

Жизнь как «смертельное селфи»

(«Смертельное селфи» – фотография селфи, снимая которую, человек ради эффектного снимка рискует собственной жизнью)

Байроническая поза – с одной стороны, стремление производить впечатление необыкновенной личности, чьи метания и размышления никто не в состоянии разделить или понять. Это антигерой, темный дух, но вместе с тем очень притягательный. Для романтика важны зрители, ведь что будет значить эта поза, если ее никто не видит. Сама жизнь становится сценой, на которой теперь разворачивается захватывающая игра. Вместе с тем одна из основных эмоций романтизма – серьезность. И в своем трагическом амплуа – романтик следует этому образу до конца, вплоть до трагической смерти, если так сложатся обстоятельства.

У Гофмана есть новелла «Дон Жуан», в основе которой – история всем известного героя-любовника, но переписанная в романтическом ключе. Главная героиня новеллы – знаменитая оперная дива, которая на сцене