Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера

Хотя внешне Россия казалась монотонной, под этим фасадом скрывалась сложная, насыщенная жизнь. Приезжему с Запада она могла показаться серым, безликим, бесклассовым обществом, где всё находилось под полным контролем. Но этим всё не исчерпывалось, и в то время горстка смельчаков пыталась нащупать границы дозволенного и понять, как далеко они могут зайти. В общественных местах нужно было тщательно следить за своими словами. Каждый знал, что кругом полно информаторов. Но наедине анекдоты о суровой реальности были обычным делом — средством выпустить пар, а заодно и способом лавировать внутри системы. Приходилось вырабатывать особое чутье. Кому можно доверять? Можно ли было с пришедшими на ужин друзьями говорить о политике или травить анекдоты? Ошибиться было опасно. И перед каждым стоял выбор: на какие компромиссы идти, в какой мере перестраховываться и как далеко можно зайти, испытывая систему на прочность. Но теперь впервые некоторые люди рискнули открыто говорить о системе и ставить под сомнение принципы её работы. Те, кого арестовали на Красной площади, были частью движения, чье самое мощное проявление было близко и понятно Митрохину — простая фиксация правды.

В апреле 1968 года появился анонимный бюллетень под названием «Хроника текущих событий». На протяжении последующих полутора десятилетий он спокойно, без пафоса и преувеличений, фиксировал злоупотребления властью, подробно описывая аресты и политические процессы, направленные против тех, кто бросал вызов государству. Это был самиздат, первоначальный небольшой тираж которого — «нулевое поколение» документов или книг — распространялся из рук в руки, а затем перепечатывался и копировался получателями для передачи следующим читателям, что создавало цепочку, способную разнести запрещенные цензурой материалы по всей стране. На обложке «Хроники» приводилась цитата из 19-й статьи Всеобщей декларации прав человека 1948 года, гарантировавшей свободу выражения мнений. Первый выпуск открывался сообщением о четырех студентах, двое из которых учились в Историко-архивном институте — том самом, в котором за много лет до этого учился сам Митрохин. Все четверо были арестованы в январе предыдущего года и провели год в следственном изоляторе КГБ «Лефортово», после чего предстали перед судом по обвинению в распространении «антисоветской пропаганды» в виде стихов. «Хроника» рассказывала о том, как родственники отчаянно пытались добиться допуска в зал заседаний лишь для того, чтобы увидеть, как троих мужчин и одну женщину отправляют в лагеря.

«Хроника» и правозащитное движение в более широком смысле стали костью в горле советского государства, обнажая истинную суть его деклараций о высоких принципах и правах граждан. И именно подобные истории — рассказы о мужественных людях, записанные и распространяемые другими смельчаками, — окажут глубокое влияние на Митрохина.

Что нужно для того, чтобы сопротивляться? Система была устроена так, чтобы изолировать людей и лишить их возможности доверять кому-либо еще — ведь даже самый близкий друг мог оказаться доносчиком. Чтобы сделать шаг из этой ментальной тюрьмы в опасный мир инакомыслия, требовалась вера в то, что ты не одинок. Эти диссиденты стремились донести свое слово до людей. И именно они вдохновляли Митрохина, пока он находился за границей.

Из Восточной Германии он пристально следил за событиями в Праге и на родине, в Советском Союзе, — как по служебным делам, так и тайком. Настройка радиоприемника на Всемирную службу Би-би-си сама по себе была актом инакомыслия. Каждый раз, когда сигнал пропадал из-за глушения, приходилось крутить ручку настройки. Эти прорывавшиеся сквозь глушение обрывки будоражили что-то в одинокой душе Митрохина, ведь они приносили ему вести о том, что где-то есть люди, несогласные с тем, что творят с их страной. Диссиденты вдохновляли его не только своим героизмом; «Хроника текущих событий» служила для него примером того, что можно сделать, детально описывая публичные проявления деятельности КГБ.

Архивариус знал, что он лишен той смелости, которой обладали писатели-диссиденты. Но благодаря своей работе он имел то, чего у них не было, — доступ к внутренним механизмам самого чудовища. И он стал задумываться: может быть, однажды он сможет создать собственную хронику — свою летопись деяний КГБ? Такой труд не мог распространяться через самиздат из рук в руки. С учетом содержавшихся там тайн это было слишком рискованно. Скорее, это должно было оставаться тайной, наследием для будущих поколений. Это была бы правда, куда более мощная, чем в «Хронике», которая, в конце концов, отражала лишь внешние проявления деятельности монстра, а не его истинное нутро.

Для Митрохина не существовало друзей, с которыми он мог бы поделиться своим инакомыслием или хотя бы пошутить. Даже в собственной семье он не мог открыться. Он не мог говорить о политике или своих растущих сомнениях с Ниной. Она была успешной советской гражданкой. Открыться ей означало заставить её делать выбор и поставить под удар её саму — и весь их брак. К тому же нужно было думать о Владимире. Ради него следовало соблюдать предельную осторожность. Родители души в нем не чаяли, и его нужно было оберегать. Они знали, что врачи и медицинское обслуживание в Восточной Германии были лучше, чем в СССР. Но по мере того как их пребывание там подходило к концу, их тревога за сына росла. К тому же казалось, что КГБ мало чем может или хочет помочь, что лишь усиливало в Митрохине чувство разочарования и даже глубокой обиды. Но этот гнев он держал глубоко внутри.

Все это определило его путь, но если Митрохину и суждено было стать диссидентом, то лишь тайным. Но, по крайней мере, теперь он знал, что где-то есть и другие.

«Я был одиночкой, — вспоминал он позже, — но теперь я знал, что я не одинок».

Пражские события и их последствия стали тем моментом, когда в сознании Василия Митрохина окончательно оформился образ врага, как и решимость противостоять ему. «ЧК касалась всего», — говорил Митрохин. Она пронизывала все сферы жизни. Но её истинный облик оставался по большей части невидимым. «Видна лишь верхушка чудовища, когда оно начинает проступать из тьмы». Теперь же, когда он готовился к возвращению в СССР, образ этого зверя становился для него всё отчетливее.

Интерлюдия.

Дракон поднимает голову.