«Я сам свою жизнь сотворю» Инженер. Функционер - Геннадий Вениаминович Кумохин

Кто? Уверен, тот же Драч. Ведь они были приятелями еще со времен комсомольской юности. Я заметил, что, слушая меня, Позднеев в задумчивости сделал очень характерный жест: прикрыл лицо ладонью, оставив прищуренный глаз между раздвинутым указательным и средним пальцем — как будто там был монокль. Очень странный жест, такой случайно не изобразишь. Не исключено, что этот жест был чем-то вроде пароля у комсомольского актива. Так посматривал на меня и мой бывший начальник орготдела, и Драч, бывший секретарь райкома.

Эти комсомольские активисты всегда были между собой «своими», и так и останутся своими на многие годы. У них был особый код опознавания: «свой — чужой».

А я был для них «чужим». И у меня был свой код опознавания: «добро — зло». Я считал, может быть, и ошибочно, и старомодно, что это должен быть обязательный код для каждого порядочного человека.

В этом деле я не собирался пороть горячку. На вопрос Позднеева, что я планирую делать дальше, я ответил, что хочу вынести на бюро райкома партии вопрос о работе коммунистов исполкома райсовета по развитию кооперативного движения в районе. Как известно, бюро являлось высшим партийным органом в районе. А что я мог предложить еще?

Ведь хватать Пашу за рукав было бессмысленно. Вызывать милицию — тем более.

Возражать Позднеев не стал, поэтому я с чистой совестью внес этот вопрос в план своей группы на конец января 1990 года, то есть, через два месяца.

Как обычно, я тщательно готовил материал, благо, факты, как говорится, были налицо. Еще раз все перепроверив, из таких бесспорных материалов я подготовил записку для бюро райкома и к записке проект Постановления, в котором председателю исполкома, как не обеспечившему должного контроля за развитием кооперативного движения в районе объявлялось партийное взыскание — поставить на вид. Нужно заметить, это было самое малое из того, что я мог предложить.

Позднеев, разумеется, знал, что я готовлю разгромный материал, но ни разу не позвонил и не поинтересовался, как идут дела.

Вместо этого ко мне несколько раз заявлялся «засланный казачок» в лице яйцеголового «Хрусталева», который с невинным видом что-то выписывал из моих материалов. Я хорошо помнил, как он пришел в аппарат неловким, но, кажется, порядочным человеком, и как потом Бирюков «купил» его преданность за разрешение приобрести вне очереди модную тогда «восьмерку», именуемую в просторечии «зубилом». С уходом Бирюкова он, в порядке наследования сделался холуем у Позднеева. Именно с той поры «прикольный» вид настоящего Хрусталева вызывает у меня не усмешку, а приступ застарелого раздражения.

В начале 1990 года я, как и планировал, вынес на бюро райкома партии вопрос о работе коммунистов исполкома по развитию кооперативов в районе, где полагал обнародовать, как мне казалось, вопиющие факты коррупции. Правда, у меня ничего дельного из этого не вышло. Ведь я был просто «мелкой сошкой», а всем руководил первый секретарь.

Председатель исполкома и все его заместители, а также районный прокурор вдруг срочно «заболели». На бюро присутствовали только начальники служб. Буквально у меня на глазах начальник РУВД, совершенно меня не стесняясь, шантажировал участкового, моего основного выступающего, что если тот произнесет хоть слово, то обещанной ему квартиры — не видать.

Подготовленную мною записку, которую я, как и положено, за несколько дней передал первому секретарю, членам бюро даже не показали. Что касается Позднеева, то он просто спустил все на тормозах, да еще выйдя из зала бюро, произнес с деланым сочувствием:

— Извини, так получилось.

Однако была в этом злополучном заседании бюро и своя польза: оно окончательно все расставило по своим местам.

Найти себя

Стихи с этим названием были написаны мною, наверно, уже полжизни назад. Я их не то, чтобы стеснялся, но с припиской — занудство — задвигал каждый куда-нибудь подальше. Наверное, в них, действительно, маловато новизны, сравнения заезжены, а единственное свежее словосочетание «музыка души» звучит как-то напыщенно.

А потом я подумал:

— А почему, собственно, это неловко. Ведь прошедшая другая половина жизни была проложена как будто по этой кальке.

Да, было трудно, да, был не раз бит судьбой и предан людьми, которых я считал если не друзьями, то уж, во всяком случае, товарищами.

Но ведь каждый раз я поднимался, пусть и не сразу, и находил какой-то выход, порой неожиданный даже для самого себя.

Вот и сейчас я уже почти восемь лет пишу автобиографический роман в коротеньких рассказах, которые я однажды назвал «клипами». Этих клипов у меня накопилось уже пару сотен, которые поместились в девять глав. Сейчас пишу главу десятую, или первую, потому, что она посвящена моему детству.

Найти себя

Не то, чтоб в жизни все изведал,

Но в ней давно не новичок,

С комфортом я нечасто еду,

И легких не ищу дорог.

Не раз случалось мне, признаться,

Скользить и падать, и вставать,

Вновь начинать, и ошибаться,

И, поднимаясь, начинать.

Я знаю трудную работу,

Ночей бессонных маяту,

Судьбы крутые повороты,

И поражений пустоту.

Есть люди — баловни природы,

Они живут легко любя,

А мне нужны бывали годы,

Чтобы опять найти себя.

Душа в пылу ожесточенья,

Свой груз забот одна несла,

Забыв свое предназначенье,

Боролась, молча… и росла.

Но вот опять необходимость,

Перетерпев, преодолев,

И незаслуженную милость,

И, укрощенный волей, гнев,

Еще к свободе не привыкнув,