Сердце непогоды - Кузнецова Дарья

   Одно радовало после его ухода: в деревне было всё так же тихо и мирно, а поймают лазутчика – наверняка шум подымется. Час, другой… ожидание притупляло внимание и выматывало нервы,так что, когда Таиров вдруг возник возле их убежища, да не один, а с невысоким толстым турком, Хмарин едва не пристрелил обоих.

   Повезло. Им чертовски повезло опять. Турок оказался наполовину греком, сносно болтал по-русски, сетовал на тo, что война торговле мешает, и кой шайтан султаны между собой не поделили – то ему не интересно, а вот его маленькая торговля…

   Контрабандисты.

   По всему видать, в проклятой Чантре ангел осенил кучку моряков крылами,иначе объяснить вcё посыпавшееся на головы везение не получалось . Ровно одно к одному – и турок этот,и лодка его, и поломка в лодке, где-то в управлении машиной,и опыт вѣщевика у Константина.

   Русского производства машиной! Он глазам своим не поверил, когда увидел знакомые буквы и клейма. Хмарин не служил механиком, но в технике понимал, а уж тем более в знакомой. И гармошка губная не потерялась, оттягивала карман, благословенна будь любовь к музыке и нежелание с ней расставаться,и даже перекорёженный рот не помешал…

   Сторговались . Вырвались . С машиной он справился, грек не подвёл, радист оклемался...

   Даже от обвинений в дезертирстве отмыться удалось, благо хоть остальных не трепали почём зря: Хмарин старше по званию, он приказал, какой с них спрос! А вот ему нервы вымотали, невзирая на контузию. Уж думал – так и сожрут.

   Потом он уже узнал, что спасли его рация, выживший радист и – неожиданно! – Семёнов, у которого оказался какой-то совсем непростой крёстный. А еще случайно узнал, что командиру «Святой Анны», бросившему две роты на смерть, за тот бой дали «Георгия» третьей степени.

   В справедливость на земле Константин и прежде не особо верил, а уж после такого – вовсе перестал. Потому и в сыскную полицию решил податься: из упрямства, чтобы хоть немного, хоть в малости исправить. Всем не поможет – так хоть двум,трём, пяти людям! Он не любил болтовни и жалоб, а единственный способ борьбы с чем-то видел такой: делай, что можешь и что в твоих силах.

   А там высшая справедливость рассудит, кому и за что причитается.

ГЛАВА пятая. Главный морской штаб

   24 февраля 1925

   – Георгиевский кортик? Чей он? – удивился Хмарин, когда при его визите Шуховской полез в несгораемый шкаф и выложил на стол несколько тонких брошюр и придавил их оружием в ножнах.

   – Не ответили пока, – отозвался Сан Саныч и вернулся за стол. – Всё, что было у Ладожского в банке, вот оно. Как думаешь, откуда кортик?

   – Выиграл, - без колебаний ответил Константин. – Его вряд ли награждали, к воровству как будто не склонен, а покупать – да на кой он ему?

   – Кто же этак оскандалился-то? – нахмурился Шуховской. - Позор-то какой – наградное оружие заложить!

   – Нового образца кортик, - заметил Хмарин. - За Великую войну. Может, наследник продул?..

   – Неизвестно, что хуже, – недовольно шевельнул усами старший сыщик. – Но за такое и убить могли, как думаешь? Тут-то позор заметнее старых любовных писем жены...

   – Могли, – не стал спорить Константин. - Особенно если Ладожский много запросил и грозился ославить. А, верно, запросил и правда с размахом, для кого постороннего он не так много стоит. А что за типография? - Он взглядoм спросил разрешения и после кивка взял одну брошюру.

   – Это, видать, на Ладожского компромат, дома хранить боялся. Бумажки-то из кадетских и праволиберальных, шестнадцатого года, на которых они и погорели.

   – Это те самые, про прекрасную свободную Россию будущего, а не тюрьму народов? Пoделенную на полсотни княжеств? - скривился Хмарин. - Стоит только скинуть злого царя – и заживём?

   – Они самые.

   – Повод для шантажа посерьёзнее остальных. За прочее честью поплатиться можно, а тут – свободой, как бы не жизнью.

   – Тоже дело, только по ним же не понять чьи. Отпечатки не снять, надписей с пометками нет.

   – А вы не помните, старые когда и где печатали? – не вчитываясь, Константин пролистал брошюру, пытаясь найти типографские отметки. - Тут ни слова нет.

   – И верно! – Шуховской взял еще одну прокламацию. - Отлично помню, вся полиция тогда глаз не смыкала две недели, пока облавы и допросы шли. На той мерзости и год стоял,и место. Часть наша была, здешняя, Гольдштейн печатал, его богадельню прикрыли тогда, на Выборгской стороне была, почти за городом, а часть – британцы у себя наштамповали, не постеснялись . Это что же выходит, они свежие? Если Ладожский в этакое вот влез, не странно, что убили, странно, что небрежно так и труп позволили найти!

   – Выходит, Охранке передаём дело? – помрачнел Хмарин.

   – Ну тут еще бабушка надвое сказала, за это его убили или нет,или он просто не к тем людям из интереса прибился, - пошёл на попятную начальник. - Так что не увиливай,ищи. А бумажки я сегодня же Осташкову на Мытнинскую набережную отвезу. Может, они давно уже знают, что эта дрянь в ходу, глядишь подскажут что…

   – Или дело заберут, – мрачно предрёк Хмарин.

   – А вот пока не забрали, ты, друг мой, ищи лучше. Сейчас что делать думаешь?

   – Попытаюсь с Шехонским поговорить, – без удовольствия поделился он.

   – Всё же на него грешишь?

   – Чем я грешу – оно к делу не относится, при всём моём уважении, – возразил Константин.

   – Дерзишь, - укорил Сан Саныч беззлобно.

   – Винoват. А поговорить с ним надо, хотя бы узнать, что Ладожский говорил при встрече. Может, хоть сегодня он на разговор согласится!

   Он рассказал про предложение о помощи от Титовой, умолчав о пари, и возражать Шуховской не стал, легко согласился, что при барышне, да ещё знакомой, князь себя