Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

По толпе прошёл гул. Тихий, недоверчивый, но — заинтересованный. Мужик в рваном тулупе поднял голову и посмотрел на меня внимательнее.

— Третье, — продолжил я. — Скоро мы запустим селитряный заводик. Дело, скажу честно, вонючее и не самое приятное. Но те, кто будет на нём работать, будут получать за это деньги. Не когда-нибудь потом, не на том свете — а каждый месяц, звонкой монетой. Это не пустое обещание — это моё слово. А слов я на ветер не бросаю.

Гул стал громче. Бабы переглядывались, мужики переминались с ноги на ногу. Парень у телеги выпрямился и перестал смотреть исподлобья.

— Выедем в деревню мы завтра. Пока поступаете в распоряжение вот этого человека — я подтолкнул вперёд Петри. — Он подскажет и поможет. До деревни — день пути. Вопросы потом. Всё.

Я развернулся и отошёл к Щукину. Тот смотрел на меня с выражением, в котором недовольство боролось с изумлением.

— Это что ж ты такое крестьянам несёшь, Александр Алексеевич? — сказал он вполголоса. — Какие деньги? Какой общий котёл? Так баловать крестьян — до добра не доводит. Сначала ты им вольницу, а потом они, чего доброго, взбунтуются ещё!

— Антон Владимирович, — я посмотрел на него. — Мне этих людей кормить, вооружать и защищать от нежити. Если они будут работать из-под палки, толку от них — как от мертвяков. А если будут знать, что работают на себя, — тогда и результат будет другой. Так что я уж как-нибудь сам разберусь.

Щукин пожал плечами и скорчил недовольную гримасу. Было видно, что я в его глазах несколько подупал.

— Ну, дело хозяйское. Бумаги подписаны, люди ваши. Удачи вам, Александр Алексеевич.

Мы пожали руки. Щукин развернулся и пошёл к канцелярии, а я нашёл взглядом Петри — тот стоял у телеги, уже о чём-то разговаривая с мужиками, — и махнул ему: давай, принимай народ, занимайся. Егерь кивнул и взялся за дело.

Я отошёл в сторону, прислонился к забору и на секунду прикрыл глаза.

Утро выдалось, прямо скажем, насыщенное. Церковный шпион с мизерикордией за поясом, двадцать семей бог знает откуда, два кошеля с серебром в карманах и ощущение, что я вляпался во что-то, из чего выбраться будет куда труднее, чем влезть.

Впрочем, когда у меня было иначе?

Я поправил шляпу, оттолкнулся от забора и пошёл обратно в город. На сегодня у меня ещё были намечены дела.

Глава 14

Ситникова я нашёл в казарме — тот сидел за столом, разбирая какие-то ведомости, и при виде меня вскочил так, будто я принёс ему весть о повышении.

— Александр Алексеевич! Привезли?

— Привёз, — я выложил на стол свёрток. Холстина развернулась, и двадцать кобур легли на ведомости ровными рядами — тёмная кожа, медные застёжки, строчка аккуратная, одна к одной. Ситников взял одну, повертел, пощёлкал застёжкой, сунул в неё свой пистоль — тот вошёл плотно, как влитой, — и вынул обратно одним движением. Чисто, быстро, удобно…

— Ну, хороша, — он посмотрел на меня с уважением. — Мастер у вас толковый.

— Мастер — золото, — согласился я. — А оплата — серебром.

Ситников усмехнулся, кивнул, без лишних слов открыл ящик стола и отсчитал деньги.

Монеты упали в кошель приятной тяжестью, я убрал кошель в карман и откланялся. Ситников уже раскладывал кобуры на столе и что-то прикидывал, видать, распределяя их по бойцам — видно было, что ему не терпится вручить подопечным новую экипировку.

На улице я мысленно подбил итоги. Девяносто от Ситникова, сто премии от Евстахия, да пятьдесят — аванс за шпионство. Двести сорок рублей серебром в карманах, не считая тех денег, что были при мне до этого. Как ни крути — а неплохо.

В Петербурге, иной раз особо азартные господа могли и больше за карточным столом оставить, но петербургские мерки мне теперь что покойнику — галстук. Да и раньше-то, если честно, не сказать чтоб такие выкрутасы по карману были. А тут — ещё и честно заработанные. Приятно.

Настроение заметно улучшилось. С деньгами мир выглядел приветливее, улицы — шире, солнце — ярче, и даже лужа перед казармой, в которой отражалось небо, казалась не такой уж и грязной.

Удивительное свойство денег — они не решают проблем, но дают силы о них не думать. Хотя бы ненадолго.

* * *

К Брюхову я направился с лёгким сердцем и тяжёлыми карманами — сочетание, которое, как известно, для торговых людей является самым желанным.

Я толкнул дверь и под звон колокольчика вошёл в оружейную лавку.

Внутри было тесно, сумрачно и пахло оружейным маслом — запах, от которого я немедленно почувствовал себя как дома. Стены были увешаны ружьями, саблями, патронташами. На прилавке — россыпь капсюлей, свёртки с пулями…

За прилавком стоял сам Брюхов — невысокий, сухонький старик, одетый, впрочем, с иголочки: жилет, накрахмаленная рубашка, начищенные сапоги. На носу — пенсне в золотой оправе, а из жилетного кармана, как всегда, торчала рукоять терцероля.

— А, Александр Алексеевич! — он расплылся при виде меня, слез с табурета и протянул руку — мягкую, но крепкую. — Рад, рад. Какими судьбами?

— Дела, Тихон Кузьмич. Заехал узнать, как наши кобуры продаются.

— Ох, — Брюхов закатил глаза с таким выражением, будто я спросил его о здоровье, а у него вся родня при смерти. — Кобуры-то? Спрашиваете ещё! Продаются? Да их расхватывают, как пирожки на ярмарке!

Он полез под прилавок и извлёк оттуда гроссбух — толстый, засаленный, с загнутыми уголками страниц, — шлёпнул его на стойку и принялся листать.

— Так-с… За последние три недели… Вот, извольте. Тридцать две штуки. Тридцать две, Александр Алексеевич! И ещё шестеро в очереди, ждут следующую партию. Офицеры берут, купцы, даже один чиновник из палаты — тот, правда, долго мялся, но взял. Ещё бы! Вещь-то нужная, а конкурентов у нас, — он постучал по прилавку, — нету. Пока что, по крайней мере.

Тридцать две штуки. Я вспомнил, что и сам, пока ходил по Порхову, раза три замечал на людях знакомые кобуры — тёмная кожа, медные застёжки, характерная строчка. Выходит, прав был Сабуров — пошёл товар.

Приятно.

— Что ж, Тихон Кузьмич, — я