Нелюбимые - Дмитрий Болдин

— Конец чего? Ты не понимаешь этого, что ли? Мне, блять, конец. — Ее глаза наполняются слезами, и мне кажется, что они не первые за сегодняшнее утро. — У меня с утра телефон разрывается, вызывают к руководству, блять! На одиннадцатый чертов этаж, к президенту холдинга. Ты знаешь зачем?

— Нет, — качаю я головой.

— Да чтоб разорвать со мной! Туда ходят или при назначениях, или когда тебя выпиздить хотят.

— А оффер в Италию? — киваю я в сторону книг.

— Всему конец. Его отзовут сегодня, если уже не сделали этого.

— Ань! Я не знаю, откуда этот чертов снимок! Я не знаю! — кричу я и отворачиваюсь к окну.

— Блять, я же тебе говорила, что не стоит этого делать там. — Аня начинает плакать и садится на пол. Она скрещивает ноги и руками закрывает глаза. — Почему это произошло…

— Я не знаю. — По моим щекам тоже начинают бежать слезы. — Я найду того, кто это сделал…

— А что это поменяет? — Аня поднимает на меня красные глаза. — Уже все. Это. Конец. Макс. Это — конец.

У Ани звонит телефон. Она берет его с кресла, бросив взгляд на дисплей, и уходит на кухню. Я слышу, как она грустно с ­кем-то соглашается и говорит, что скоро будет. Подхожу к окну и смотрю, как из подъезда дома выходит человек и открывает зонт, хотя дождя нет.

***

Когда такси подъезжает к Сити, на телефон приходит сообщение от Аллы. Я захожу в переписку, и перед глазами появляется фотография моего кабинета, а в нем ­какие-то люди — похоже на службу безопасности издательского дома. На кадре один из них снимает со стены портрет Хатченса, а второй ­что-то достает из моего стола. Рядом с самим кабинетом стоят картонные коробки, в которые свалены журналы и мои личные вещи. Я долго разглядываю снимок, пока не приходит еще одно сообщение, в котором Алла сообщает, что мой пропуск наверняка уже заблокирован, и спрашивает, не хочу ли я позвонить отцу. Предложение заканчивается улыбающейся скобочкой. В этот момент такси останавливается у подъезда дома, и я прошу водителя немного постоять. Он кивает и выходит из машины, а я бью рукой по креслу и снова всматриваюсь в детали фотографии, приближая ее как можно крупнее. Когда я фокусируюсь на человеке у рабочего стола, телефон внезапно начинает вибрировать, и я машинально отвечаю на звонок.

— Брат, это правда? — слышу голос Артема.

— Что? — тихо произношу я.

— Ну, о чем все пишут, — с ­каким-то энтузиазмом спрашивает он.

— А ты как думаешь, Тём?

Рядом проезжает черный Land Cruiser и паркуется спереди.

— Я не знаю, — отвечает он и ­почему-то посмеивается. — Может…

— Что может?

Из Land Cruiser выходит человек в сером костюме, смотрит по сторонам, а потом подходит к водителю такси и о ­чем-то спрашивает.

— Ну, может, это ­какой-то вброс ваш. Ну, типа, окажется, что это ­какой-то совместный спецпроект двух изданий.

— Тём, ты дурак, что ли? Какой спецпроект?

— Ну я откуда знаю, я же не работаю в этом…

— В чем?

Человек из Land Cruiser показывает ­что-то в телефоне таксисту.

— В глянце вашем, — отвечает Артем.

— Это правда все, это никакой не спецпроект. — Водитель такси смотрит через окно в салон машины, потом возвращается к человеку из джипа и отрицательно качает головой. Мужчина в костюме быстрым шагом входит в подъезд дома.

— С ума сойти, а почему ты никогда не рассказывал?

— Знаешь, — вздыхаю я, — мне ­почему-то совсем не хочется говорить.

— А Алиса? — спрашивает он и начинает ­что-то жевать.

— Что Алиса? — Я двумя пальцами касаюсь ручки двери, кладу руку в карман и ­зачем-то сползаю в кресле.

— Ну, че она говорит? Интересно же.

— Тём, пока.

Я кладу трубку в карман и краем глаза наблюдаю, как мужчина в костюме о ­чем-то разговаривает с девушкой на ресепшене подъезда. Он показывает ей ­что-то в телефоне, она вглядывается и быстро отвечает. Человек выходит из подъезда, проходит рядом с моим такси, садится в джип и быстро уезжает. Водитель такси выкидывает под колесо окурок и возвращается за руль. Он смотрит на меня через зеркало заднего вида и сообщает, что ищут человека, а когда я интересуюсь какого, он поворачивается ко мне:

— На вас похожего.

***

Алиса с порога бросает в меня стеклянный стакан, тот разбивается о стену, и осколки летят под ноги. Она кричит, что я урод и что мне конец, потом берет со стола стальную пепельницу, из которой вываливаются окурки от самокруток, и вновь замахивается.

— Алис, прекрати, пожалуйста, — кричу я, на что она еще громче отвечает:

— Что прекратить? Что? — По ее щекам начинают быстро бежать слезы, а рука сильнее сжимает пепельницу.

— Давай поговорим! — Я кладу рюкзак на пол и делаю шаг вперед, вытянув руку.

— О чем?! — снова кричит она.

— Просто сядем, пожалуйста.

Я делаю еще один шаг в ее сторону.

— Почему? Почему это произошло?

— Давай поговорим, только положи пепельницу на стол.

Рука Алисы медленно опускается, она кладет пепельницу на стол, садится на диван и продолжает плакать. Я сажусь рядом и ­какое-то время просто молчу, уставившись в одну точку. Алиса поднимает голову, поправляет волосы и тыльной стороной ладони проводит по щекам, а затем по губам. В этот момент я думаю о том, что если бы они были накрашены помадой, то она бы оставила большой красный след. Алиса поворачивает ко мне заплаканное лицо и снова спрашивает:

— Почему?

— Я хотел тебе рассказать, когда ты… — смотрю в сторону духовки, — готовила нам ужин, но не смог.

— Сколько вы уже вместе?

— Год, может… полтора, — тихо отвечаю я.

— Какой пиздец. Почему ты сразу не ушел?

— Я не знаю, — качаю я головой, — я не знаю, Алис.

— Чем она лучше? — Алиса снова начинает плакать. — Она умнее, да?

— Алис, — кладу я руку на ее спину и начинаю медленно гладить.

— Она талантливее?

— Перестань, пожалуйста…

— Она умеет хорошо готовить? Она востребованная? Блять, я просто не такая. — Алиса утыкается лицом в колени, и ее спина начинает дрожать. — Просто я безмозглая модель, и все! И ничего не умею.

— Ну хватит, ты классная, и все ты умеешь, — пытаюсь успокоить, чувствуя, как под рукой дрожит ее тело.

— Тогда почему ты мне изменил? Зачем она тебе?

— Просто я…

— Считаешь меня тупой и стыдишься, да?

— Нет, ты чего!

— А что тогда?

Я пытаюсь собраться с силами, глубоко вдыхаю, а потом быстро произношу:

— Я просто ее люблю…

Тело Алисы замирает, она больше не дрожит и не плачет. Мне начинает казаться, что она задержала дыхание, но внезапно под рукой пробегает еще одна волна дрожи. Алиса поднимает голову, смотрит на меня заплаканными глазами, а затем встает и подходит к черно-­белой фотографии на стене, на которой она запечатлена в трусах и косухе. Она долго стоит перед снимком и ничего не говорит, разворачивается и возвращается к дивану. Когда она проходит рядом, я опускаю голову, и она проводит пальцами по моим волосам. В следующую секунду Алиса хватает со стола пепельницу и бросает ее в фотографию. В разные стороны летят осколки стекла, а сама фотография срывается со стены и вместе с рамой падает на пол.

Алиса подходит к осколкам и садится на карточки. Она берет за угол рамку и медленно вытаскивает из нее снимок, который рвется о торчащее стекло. Она долго смотрит на уже изрядно порванный кадр в своих руках, сминает его в кулаке и громко плачет. Я наблюдаю молча, потому что сказать совсем нечего и просто хочется, чтобы