Раневская - Глеб Анатольевич Скороходов

– Без вашего согласия не сойду с места.

Я пустила в ход крайнее средство: стала страшно кашлять, схватилась за сердце и с трудом проговорила:

– Вы видите, что со мною делается? Я же совсем без голоса и мне очень нехорошо, Надя. Мне очень нехорошо.

Кошеверова посмотрела на меня и довольно проницательно заметила:

– Оставьте симуляцию. Вам придется согласиться.

Ах, если бы она сохранила свою проницательность на съемках! Вы не представляете, как с ней безумно трудно работать. Сценарий без конца переделывается, возникают все новые эпизоды – снимается, по существу, уже второй фильм! А отснятое идет в корзину!

Ну сколько там моей роли? Три-четыре эпизода. Пусть даже пять! И сколько же их можно было снимать? Я неделями не выходила из павильона, а в результате зачастую каких-нибудь сто полезных метров! Все из-за неумения работать, из-за неразберихи, отсутствия хоть какой-нибудь системы.

Погодите! – Ф. Г. встала и подошла к письменному столику. – Мне тут на днях попался черновик письма к Кошеверовой. Я это написала после очередного возвращения со съемок, – говорила Ф. Г., перебирая бумаги в бюваре. – После очередного возвращения с Голгофы. Читайте, – она протянула мне листок, – вам многое станет ясно.

Вот это письмо:

«Надя!

Не моя вина в том, что Вы не понимаете, что значит процесс творчества у актера-художника. Только актер-циник может мириться с подобной атмосферой принудительного ремесленничества. Случайно, от съемки к съемке, с интервалами в месяц, без смысла, без последовательного развития взаимоотношений с партнерами, – в этой анархии производства, убивающей вдохновение художника, я чувствую себя человеком, которому нанесли тяжелое, незаслуженное оскорбление.

Мы говорим на разных языках. В Вашем понимании это норма и специфика производства, в моем – катастрофа. В сущности, все, что делается у Вас со мной, в творческом плане – преступление по отношению к актрисе моего возраста и некоторых моих заслуг».

Я попросил Ф. Г. дать мне этот черновик.

– Зачем он вам? – спросила она.

– Я сохраню его как свидетельство ваших мучений.

– Берите, – Ф. Г. протянула мне листок. – Мучений творческих и физических! Ну-ка дайте мне письмо на минутку.

Она взяла ручку и внизу листа быстро сделала приписку:

«Это писала старая дура Раневская вместо того, чтобы сесть в поезд и бросить этот бардак. О, Кошеверова!»

Чтобы стать грамотным

– Вчера «Сэвидж» смотрел доктор Вотчал, – сообщила Ф. Г. – Я пригласила его на обед. Прошу и вас пожаловать в воскресенье к двум.

– Как Вотчал? – удивился я. – Живой?

– Ну, не мумия же!

– Я думал, вы всю жизнь принимаете его капли, моя мама и бабушка пьют их тоже, – так Вотчал это как мифические Зеленин с каплями или Вишневский с вонючей мазью – все из прошлого века.

– То, что ваши родные пьют капли профессора Вотчала, означает – у них есть сердце, и они не станут удивляться, что доктор, облегчающий им жизнь, жив! – пояснила Ф. Г. – Вотчал – чудесный человек и, как все чехи, любит поесть. Я постараюсь удивить и его с супругой, и вас.

Борис Евгеньевич Вотчал оказался во всех смыслах светлой личностью: в костюме цвета кофе с молоком, белоснежной рубашке, с седыми, коротко стриженными волосами, торчавшими лучиками, чистым, словно только что вымытым лицом, веселыми глазами и улыбкой. Он источал тепло и доброжелательность.

– Я теперь дышу только вашим методом, – сообщила сразу Ф. Г. – Вдыхаю носом, выдыхаю ртом.

– Но главное, дорогая, на вдох считайте до пяти, на выдох – вдвое больше, – уточнил Борис Евгеньевич. – Считать надо ни о чем не думая, а я не отучился от этой дурной привычки.

И тут Ф. Г. начала всех удивлять. После обильных и разнообразных закусок (профессор, хоть и чех, отказался от пива и употреблял исключительно горелку с перцем на дне, раздобытую где-то Ф. Г.) на стол были поданы рябчики с брусничным вареньем.

– Они тушились в сметане, – сказала не без гордости Ф. Г., поглощая рябчика, который таял во рту.

– Меня всегда мучил вопрос, как лечатся сами доктора? – спросила она, когда рябчики растаяли. – Подобно Симеонову-Пищику презирают лекарства и глотают их десяток кряду?

– Пищик, если верить доктору Чехову, обладал лошадиным здоровьем, – улыбнулся Вотчал. – Для лошадей – дозировки особые, простите, не знаю их. Но у меня есть жизнерадостный пес и, когда он однажды заболел, за пять лет впервые, я вызвал к нему ветеринара, тот выписал симпатичные шарики и после первого же пес выздоровел! Я тут же заглотал один из них и тоже с тех пор не болею!

– Поражаюсь, какие у вас знаменитые знакомые, – сказал я, когда Вотчалы покинули дом Ф. Г. – И люди все хорошие.

Она вдруг подошла к шкафу, порылась там, достала тонкую книгу и протянула ее мне. Это были мемуары Сомерсета Моэма «Подводя итоги».

– Прочтите этот абзац, что я подчеркнула, хоть и знаю, что рисовать на книгах некультурно.

Я прочел:

«Меня всегда поражало, почему люди так стремятся к знакомству с знаменитостями. Престиж, который знакомство с знаменитым человеком создает вам в глазах ваших приятелей, доказывает только, что сами немного стоите. Вот почему я никогда не стремлюсь к модным знакомствам».

–И еще я сама прочту вам,– сказала она, забирая книгу,– я тут на титульном листе написала Павле Леонтьевне: «Мамочка, жаль, что эта замечательная книга попала к нам поздно. В ней так много важного и ценного для грамотного, а главное – чтобы стать грамотным». – И спросила: – Вы-то сами с этой книгой знакомы?

– Мне она не попадалась.

– Немедленно берите ее и, пока не прочтете, у меня не появляйтесь: неграмотность – большой порок!

Неисчерпаемость таланта

Это был последний спектакль в сезоне. После майских праздников театр уезжал на гастроли в Ленинград. «Сэвидж», очевидно, будет гвоздем программы – во всяком случае, в репертуарном плане этот спектакль фигурирует более десяти раз (десятки не достигает ни один из гастрольных спектаклей), и ленинградцы уже раскупили на него все билеты на месяц вперед.

В этот вечер я смотрел «Сэвидж» в… – ну, во всяком случае, не менее чем в десятый раз. Спектакль шел хорошо. Раневская, что называется, купалась в роли. Кажется, все знакомо. И вдруг… сцену с детьми она неожиданно провела по-иному.

Это одно из ярких комедийных мест спектакля. Решив разыграть своих детей, миссис Сэвидж называет им фантастически нелепые места, где якобы спрятаны деньги, причем выдуманные «тайники» указывает каждому в отдельности, строго по секрету. Раньше Раневская делала это чуть иронично, но всерьез, иногда даже устало, как бы сознавая, насколько мерзки ее дети,