Российский колокол № 7-8 2020 - Коллектив авторов

– Да-да, – делая шаг назад, чтобы освободиться от руки, державшей его, с готовностью произнёс он, – я выхожу. – И едва двери открылись, он по ступенькам вниз – и уже стоит на земле.

– Эй! Куда же ты? – окликнул его старик, предлагавший ему отдохнуть. – Вот чудак человек, тебе же ещё ехать и ехать. Подымайся обратно.

– Нет уж, спасибо, – отозвался тот и рукою показывает на моего сослуживца, – он мне чуть плечо не сломал; я лучше пешком пойду, чем ехать вместе с этим медведем.

В это время двери закрылись, и мы поехали дальше.

– Ну что, давай знакомиться, – улыбнулся мой «спаситель», – Вершинин Павел, – и протягивает мне свою руку.

Глянул я на неё: обыкновенная аккуратная рука, только пальцы тонкие и длинные, как у пианиста, и протянул свою…. Это была не рука, а стальные клещи, и я невольно вспомнил слова моего обидчика.

– И с того дня вы стали неразлучными друзьями, – сказал я, теряя интерес к его рассказу.

– Ошибаетесь, – пропустив мимо ушей моё замечание, продолжал он, – это произошло значительно позже. У меня служба заканчивалась через полтора года, а ему оставалось служить чуть больше месяца.

Во мне снова проснулось любопытство.

– Значит, он уже тогда решил стать старшиной?

– Ну что вы. Он об этом даже не думал, хотя однажды сказал мне, что служба в армии ему нравится. Командование части не раз предлагало ему продолжить службу в качестве прапорщика, но он всякий раз отказывался. Год назад у него умерла мать, которую, со слов Павла, отец его очень любил, и после её смерти старик сильно сдал. Не мог же он оставить отца одного, без поддержки и помощи: Павел был единственным ребёнком в семье. К тому же после возвращения домой он планировал продолжить учёбу в институте. И вот незадолго до своего убытия из части он получает письмо от отца с известием, что тот женился. Можете представить, что творилось у него в душе. Через две недели он уехал в школу прапорщиков.

– Как же в жизни всё интересно складывается, – заметил я, – не сообщи ему отец о своей женитьбе, и он бы со спокойной душою уехал домой.

– Мало того, – подхватил мой попутчик, – армия бы лишилась одного из лучших своих старшин, ну а я бы сейчас не рассказывал вам о своём друге. Вернулся он через полгода, и его назначили старшиной нашей, пятой роты. За четыре месяца, что у нас не было старшины, своеволие старослужащих стало до того несносным, что все и голову опустили. Если вы хоть однажды шли по бескрайней выжженной зноем раскалённой степи под немилосердным июльским солнцем, когда каждый ваш шаг отдаётся у вас в голове и, чтобы поднять руку и вытереть пот с лица, у вас уже нет сил, вы поймёте, какие чувства владели тогда нами. Весть, что прибыл новый старшина, мгновенно облетела часть, и в наших душах появилась надежда, что его назначат к нам и вся эта вакханалия закончится. Пока ротный находился в казарме, был порядок, но стоило ему уйти из подразделения – наступало безвластие.

Как сейчас помню: ротного в тот день вызвал к себе начальник штаба. Было это двадцать шестого ноября. По случаю моего дня рождения я был освобождён от занятий и находился в казарме. Я решил написать домой, взял бумагу и подсел к окну. В казарме было холодно и неуютно. Несколько раз принимался я за письмо, но мысли мои никак не хотели выстраиваться в нужном направлении. В самом деле, не писать же домой, что батареи у нас в казарме чуть теплее парного молока? В очередной раз скомкав начатое письмо, я стал смотреть в окно. На улице было холодно и грязно. Погода нас явно баловала: старослужащие говорили, что в прошлом году в это время уже лежал снег. Небо затянуло тучами, ветра не было. Природа словно замерла в ожидании приближающихся настоящих холодов. Вдруг вижу: от штаба идёт наш командир, а рядом с ним Павел. Он был в форме прапорщика, но я его узнал сразу. Если не считать формы, внешне он почти не изменился, только во взгляде появилась твёрдость человека, наделённого действительной властью карать и миловать. Не успели они с командиром зайти в канцелярию, как ротного вновь вызвали в штаб. В тот день дневальным по роте был старослужащий рядовой Козорез. Он был из второго взвода, парень нагловатый и хитрый. У меня с ним были свои счёты.

В один из парко-хозяйственных дней, в субботу, в роте как всегда проходила генеральная уборка. Я был дежурным по роте. Козорез в канцелярии протирал от пыли светильник и разбил плафон. «Косарев, скажи ротному, что он сам сорвался с потолка», – сказал он мне. Но я не стал его выгораживать. Вечером, после ужина, он вызвал меня на улицу «поговорить». За казармой нас уже ждали двое его дружков. Знаете, среди людей всегда есть такая порода двуногих: как шакалы, они всегда боятся остаться один на один с противником. Втроём на одного? Ну, это мы уже проходили. Чтобы не было следов драки, они старались в лицо меня не бить: за избиение командира, а я был командиром отделения, спрос был особый. Хотя, конечно, и сволочи, а молодцы: два дня я не мог вдохнуть полной грудью. Но и я перед ними в долгу не остался. В драке меня ничто не сдерживало, и я разукрасил их лица, как пасхальные яйца. После этого случая старослужащие не то чтобы стали меня уважать, но связываться со мной опасались. Едва за ротным закрылась входная дверь, в казарме наступила казачья вольница. Смотрю: Козорез прямо в сапогах уже полулежит на кровати, положив себе под голову подушку. Неожиданно в спальном расположении появился Павел – и прямо к нему.

– Встаньте, товарищ солдат, и представьтесь.

– Ещё чего, – нагло отвечает тот. – А впрочем, представиться я могу: я дембель. А ты кто?

– А я старшина.

– Тоже неплохо, – хохотнул Козорез. – Ну что, старшина, – приподнялся он на постели, – давай знакомиться – Коля.

И протягивает Павлу руку.

«Будет сейчас потеха», – подумал я. И точно. Сжал Павел ему руку и говорит:

– А я ваш новый старшина прапорщик Вершинин Павел Петрович, но вам я разрешаю обращаться ко мне просто «товарищ прапорщик». Вам понятно, товарищ солдат?

– Понятно, – отвечает Козорез, а сам уже стоит перед ним на коленях.

– Не слышу, – говорит Павел, а сам продолжает сжимать ему руку.

– Так точно, товарищ прапорщик! – заорал Козорез.

Не успел Павел его отпустить,