Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

А Курск все ближе. Уже хорошо видны отдельные дома, опоясанные палисадниками. Никитинская церковь стояла хозяйкой, сверкая куполами. Звенел колокол, приглашая богомольцев к обедне. Рядом с церковью двигались, громко стуча колесами о булыжник мостовой, повозки с поклажей, брички на мягких рессорах, проезжали верховые.

Мишка остановился у Московских ворот. По рассказам Макара Васильевича, где-то тут принимают хлеб. Спросил у стоявшей на крылечке старушки, но она не знала.

Проходившие мимо вокзала люди останавливались, переговариваясь:

— Что там у него?

— Хлеб везет.

— Хлеб? Не может быть. Кто ж мальчонке доверит? Да и откуда хлебу столько взяться? Ты бы, Митрич, своему Кольке доверил?

— Нет, конечно.

— А говоришь.

— А может, он на мельницу везет зерно?

— Не похоже. Если на мельницу, то почему с флагом?

Мишка не решился расспрашивать у них дорогу к складу: поди узнай, что у них на уме. «А вдруг Бородавка подослал, вдруг воротился…»

Мишка повеселел, когда увидел на большом кирпичном здании с решетками на окнах вывеску с надписью «Прием продналога».

У склада никого не было. Он подошел к массивным дверям, окованным железом. Двери были сплошь оклеены разноцветными плакатами.

— Ты что тут делаешь? А ну, марш отсюда, — загудел на мальчишку кладовщик, выходя из склада.

— Да я хлеб привез, дядя.

Кладовщик подозрительно посмотрел на Алымова.

— Знаю я вас. Уходи подобру отсюда, а то милицию вызову. Вчера кусок сала украли… Ошиваются тут.

Мишка с удивлением раскрыл глаза.

— Какое сало? Хлеб я привез. Там вон повозка, за углом.

Кладовщик помягчел. Он вышел на ступеньки подъезда, осматриваясь по сторонам, нерешительно шагнул за мальчишкой.

— Вон она, телега.

— Та, что с флагом?

— Моя, — с облегчением выдохнул Мишка.

— Так бы сразу и сказал.

Они направились к возку.

— А зовут тебя как?

— Алымовым Михаилом.

— А по батюшке?

— Федоровичем.

— Сколько же тебе лет?

— Скоро четырнадцать.

— А меня зовут Гришаевым Арнольдом Евлампиевичем. Молодец, Михаил Федорович, продналог еще никто не привозил. Ты первый. — Гришаев похлопывал Мишку по плечу, повторяя: «Молодец! Молодец!». — Как там у вас, Михаил Федорович, с хлебом, уродило?

— Да как вам сказать? У кого получше, у кого хуже.

— Это где ж твоя деревня, далеко отсюда? — Гришаев снова мягко опустил руку на Мишкино плечо.

— Жизлово знаете? Это двадцать верст отсюдова.

— Жизлово, Жизлово, — повторил кладовщик, о чем-то раздумывая. — Нет, не слышал. Чего ж ты один приехал, почему другие не везут хлеб?

— Собираются. А я не стал ждать, ведь в Поволжье голод, чего там раздумывать. Подсобить вот решил. Своими глазами видел голодных оттуда.

— Ты прав, — согласился Гришаев. — Если сейчас не помочь, много погибнет людей.

Гришаев еще долго расспрашивал Мишку о том, с кем он живет, сколько у него земли, есть ли в их деревне кулаки.

Гришаев развязал мешок, взял из него горсточку зерна, тетешкнул на ладони, просыпал через пальцы. Зерно было такое же, как и у него в складе, но кладовщик почему-то долго присматривался к нему, как к какой-нибудь диковинке.

— Один молотил, или кто помогал?

— Кузьмичиха подсобляла, ну и Антон Круглов с председателем сельсовета Макаром Васильевичем.

— А кем тебе доводится Кузьмичиха, родственница, видно, какая?

— Бабушка нам не родная, но очень хорошая. Наказывала спросить, принимаете ли вы картошку.

— Все, Михаил Федорович, принимаем: картошку и сало, яйца и масло.

Гришаев присел на мешок, но, что-то припомнив, а может быть, застыдившись, виновато спрыгнул на землю.

— Коня надо бы попоить, — намекнул Мишка.

— Сейчас и коня попоим. Ты тут присмотри, я сейчас мигом.

— Я с вами, Арнольд Евлампиевич.

— Тогда давай закроем склад. Вчера пацаны обворовали меня. И я о тебе, ты уж извини, недоброе подумал.

Водокачка была недалеко. Мишка с изумлением смотрел, как из нее ручейком текла вода.

Конь пил жадно, но аккуратно. Утолив жажду, стоял тихо, помахивал хвостом.

Арнольд Евлампиевич и Мишка вернулись в склад. Гришаев взял из уголка зерноштангу.

— Сейчас на анализ отправим твою рожь.

Они вышли из склада. Гришаев развязал мешок, запустил в него зерноштангу. Потом кладовщик опустил эту самую зерноштангу во второй, в третий мешок. Отобранные пробы он высыпал в небольшой металлический ящичек.

«Что эт он делает? — пожал Мишка плечами. — На какой анализ собирается кладовщик отправлять зерно? Брешет, наверно».

Если с каждого будет брать по фунту кладовщик, озолотеть можно. А Гришаеву вроде бы так и надо. Даже не покраснел нисколечко, делал свое дело молча. Заполнив ящичек, в лабораторию с ним пошел. Опять Мишке непонятно, в какую лабораторию? «А еще вором меня обозвал. Сам вор этот Гришаев. А с виду такой обходительный».

Вернулся Гришаев из лаборатории с пустыми руками.

— Придется, Михаил Федорович, немного обождать.

Гришаев пригласил Мишку в склад. На него дохнуло прохладой и съестным. Прямо на полу на брезенте лежали куски сала, в сторонке стояло несколько бочонков с медом и маслом, вдоль стены — штабель мешков с зерном.

При виде сала у Мишки потекли слюнки. Аккуратные, словно по их боковинкам ходил рубанок, куски были с бледно-розовыми прожилками мяса. Иные толщиной в четыре пальца, иные, совсем тощие, но заботливо оправленные ножом, были не хуже — прожилки мяса на них были потолще. Да и сама корочка сохраняла шоколадный цвет. Мишке хотелось потрогать куски сала, прикинуть, сколько фунтов в куске. Неплохо бы попробовать вон от того, что лежит сверху, будто специально отложенный для угощения.

— Вот жертвуют люди чем могут: кто кусок сала принесет, кто бутылку масла, кто фунт ржи, — рассказывал Гришаев. — Готовим к отправке голодающим. Ждем вагоны.

Все это обилие съестного никак не вязалось с сухопарой костистой фигурой кладовщика. Был он чем-то похож на старика, скорбно смотревшего с плаката и просившего подаяние. Гришаев долго и надрывно кашлял. Порой Мишке казалось, что грудь кладовщика не выдержит и он упадет.

Тут как раз в склад вошла женщина в белоснежном халате. И шапочка на женщине тоже белая.

— Анализы готовы, Арнольд Евлампиевич, — протянула она Гришаеву бумажку. На Мишку покосилась, вроде бы спросить чего хотела.

— Сейчас посмотрим. — Кладовщик надел очки, глянул в бумажку и тут же отложил в сторону. И очки снял. — Влажность четырнадцать процентов. Сорность — два. Заражения амбарными клещами не обнаружено. Семенная у тебя рожь. Жаль отправлять в Поволжье, да что поделаешь, — вздохнул Гришаев, — мрут там люди.

Мишка и не предполагал, что такие строгие требования предъявляются к сдаваемому зерну. Оказывается, кладовщик и вовсе может не принять хлеб, если его