Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Я его огорчил:

— Ничего, Федя, не выйдет.

— Выйдет, товарищ капитан! Вот соберу, кончу пулемет, и у комбата не хватит совести держать меня в поварах. Пойду на передок с персональным оружием.

В самом деле, Чистяков почти уже полностью собрал пулемет. Ствол и тело пулемета он сам нашел на поле боя, кое-что дали в оружейной мастерской, а кожух и остальные детали раздобыли приятели.

«Максим» стоит под сосной. На нижних ее ветках, над топчаном с тисками, Федя натянул рваную плащ-палатку, здесь же, под рукой, держит в железном ящичке и все инструменты.

Комбат Славнов отворачивается от этой сосны, если проходит мимо,— делает вид, что ничего не замечает.

— У меня отец оружейник и мать оружейница,— сказал Федя.— С малых лет я ползал по сестрорецкому полигону, подбирал с ребятами стреляные гильзы. Пулеметная музыка мне знакома еще по мирному времени. Дружки отца давали пострелять по мишени. Отец у меня командовал партизанским отрядом в гражданскую. Неужели же вы думаете, что я понесу поварешку до самого Берлина?

От возбуждения Федя даже похорошел: тихий голубь на моих глазах стал превращаться в орленка. Руки у него слегка дрожали, когда он засовывал папиросу в рот.

Досадно, что я не застал комбата. Зачем, в самом деле, держать этого парнишку на цепи возле походной кухни? Ведь он тоже своего рода поэт.

16 июня.

Событие огромного исторического значения:

12 июня подписан «Договор между Союзом Советских Социалистических Республик и Соединенным Королевством Великобритании о союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны».

А 13-го подписано соглашение с Америкой. В «Правде» очень крупным шрифтом напечатано: «Подписание соглашения между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки о принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии».

Мы все взбудоражены. Ведь не было еще ни одной командировки, когда бы нам не задавали одного и того же вопроса: «Когда же наконец будет второй фронт?»

Теперь у нас есть телеграмма, которую Молотов, побывавший в Лондоне и Вашингтоне, отправил президенту Рузвельту:

«Возвращаясь на родину, я позволю себе еще раз выразить Вам, Господин Президент, свое большое удовлетворение личной встречей с Вами и той полной договоренностью, которая была достигнута в отношении неотложных задач по созданию второго фронта в Европе в 1942 году для ускорения разгрома гитлеровской Германии...»

Надо, чтобы каждый боец и командир узнал об этом как можно скорее. Завтра двенадцать человек из Политотдела армии отправляются с докладами в дивизии и бригады.

По дороге в часть мне надо пробираться через страшное болото «Десятинный мох». Вот где настоящая-то журавлиная родина!

Я пошел этим путем один не ради экзотики. Если объезжать болото на машине, надо шестьдесят пять километров подпрыгивать в кузове по бревенчатому настилу. Такой балет не для моего желчного пузыря. Приходится идти напрямик двадцать семь километров. А там уже до Марева пустяк — девять километров попутной машиной.

Раньше я знал только по книгам, что существуют болота со знаменитыми коварными «окнами». Идешь, идешь по такому болоту, под тобой прогибается зыбкий травянисто-моховой покров, а под ним — бездна. Вдруг покров прорывается — конец! — провал в «окно», спасения нет!

Вот такою зыбью и начинается «Десятинный мох». Покров на нем изумительно яркого, сочного изумрудного цвета и похож на старательно подстриженный газон. Но это — мох, густо прошитый и туго переплетенный травяными корнями.

Едва я шагнул по этому мху, меня сразу же охватило отвратительное чувство страха. Все подо мной закачалось, и почва начала уходить из-под ног. Я тотчас же побежал, боясь остановиться хоть на мгновение. Вместе со мной по мху под тяжестью моего тела шла зеленая волна. Все дышало, чмяка-ло, хлюпало под моими сапогами. Я уже хотел плюхнуться на мокрый мох плашмя, но заметил телефонный провод, подвешенный к шестам. Это сразу меня успокоило: значит, все-таки люди здесь проходили. Правда, связисты могли пользоваться лыжами — это на нашем болотном фронте иногда бывает даже летом. Но страх у меня исчез.

Метров через полтораста зыбь заканчивалась, и там стоял небольшой помост, сколоченный из двух досок. Дальше шла прямая, как бечева, водяная тропка, похожая на щель в моховом покрове. Казалось, что помост сделан тут для того, чтобы человек мог постоять на нем и как следует подумать: хватит ли у него смелости идти дальше. Потом думать будет поздно.

От этого помоста начинается переход через основное болото шириною в километр с четвертью. Вглядевшись в темную, как хлебный квас, торфяную воду, я заметил на полуметровой глубине два бревнышка, сбитые вместе. Они лежат рядом на поперечном упоре, уходящем глубоко в воду. Вот по таким бревнышкам, которые затопила вода из-за дождливого лета, и надо идти километр с четвертью. Бревна видны только в спокойной воде. Но когда идешь, буровишь воду сапогами— сам черт ничего не увидит: можно идти, только щупая бревно скользкими подметками.

Я думал, что там, где кончится одна пара бревен, впритык к ней начинается другая пара. Ничего подобного: между бревнами — разрыв, промежуток. На первом же таком разрыве я сорвался и не достал дна. Хорошо, что я успел ухватиться за бревна и повис на них. Моя полевая сумка вместе с этой тетрадью всплыла над водой, как пузырь. Я до самых плеч был облеплен длинными волокнами мха-плывуна. Когда я разулся, то нашел мох даже в складках портянок.

И все-таки в этом путешествии была своя незабываемая прелесть. Болото покрыто пухлыми, как плюшевые подушечки, кочками. Их увивают стебли клюквы с изящными миниатюрными листочками, которые симметрично насажены на стебель, тонкий как нитка. Кое-где по болоту расставлены чахлые сосенки высотою под потолок избы, называемые «седухи». Они обросли белесыми космами мха и лишайниками.

Пасмурно В разных концах болота трубно, удивительно мелодично перекликаются журавли. Ничего похожего в своей жизни я еще не видел. Настоящая журавлиная родина.

За Грехневом, на сухой дороге, я встретил в лесу древнего старика (потом я узнал, что ему 92 года); он быстро-быстро перебирал лаптями тропу. Высоченный, худой, ноги тонкие, до самых колен спеленаты белыми онучами, по икрам туго обкручены ремешками — «оборами» от лаптей.

Старик торопился в Шутовку. Спросил, можно ли сухо пройти по бревнам через «Десятинный мох», и приуныл, когда я сказал, что там может пройти только Иисус Христос, который ходил по морю, «как по суху».

Старик, по его словам, шел в Шутовку добывать себе ружье. Когда здесь