Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945 - Вера Павловна Фролова

Мишка подумал и выдал «по-другому»:

Бьется мое сердце, бьется молодое,

Видит оно, сердце, солнце золотое…

Я подхватила:

Утихает ветер, уплывают тучи,

Озаряет землю солнца луч могучий…

– Здорово! Во!.. – Миша в восхищении поднял большой палец. – Как все равно во взаправдашнем стихотворении. Давай, поехали дальше! – Он наморщил лоб, пошевелил губами и, завывая пуще прежнего, выдал новые строки, однако используя, видимо, очень ему полюбившиеся и, на его взгляд, «не избитые» рифмы:

Ой, ты наше солнце – солнце золотое,

Принеси мне счастье в сердце молодое…

Я почти без усилий продолжила:

Это счастье светлое на фронтах куют,

Это счастье «Волею» русские зовут…

– Ну, знаешь, май-то! – Миша даже вспотел от удовольствия. – Надо только не забыть. Надо, май-то, сейчас же обязательно записать это на чем-нибудь! Ты не забудешь, точно? Ну, давай дальше. Постой, моя очередь… – Он поднял глаза вверх, потом, прикрыл их. Щеки его горели: – Счас… Уф, рифму, май-то, придумал обалденную! Вот:

Помоги же, солнце, русскому народу

Отстоять Великую Светлую Свободу…

Я немножко подумала:

Помоги прийти к нам тем, кого так ждем,

Тем, кого так страстно мы в мыслях зовем…

Но тут Мишкино вдохновение, кажется, начисто иссякло. Пауза затянулась. Я решила сделать концовку:

Родина святая! Воля золотая!

Миша быстро, благо рифма была знакомая, уже двукратно им обкатанная, завершил:

Вот о чем тоскует душа молодая…

Он потом весь вечер носился с этим нежданно появившимся на свет божий стихотворением, тщательно переписал его и спрятал листок в своем сундучке. И договорился наконец до того, что писать стихи для него – раз плюнуть и что, пожалуй, он вскоре засядет за настоящую поэму… Вот только надо, май-то, тему хорошую подобрать… Ну-ну…

И у меня сегодня настроение таково, что впору писать не то что поэму – роман. Может быть, еще оттого, что весь день была одна, колола под навесом дрова. В одиночестве хорошо думалось, а думать, мечтать и переживать сейчас есть о чем… Финляндия, Венгрия, Болгария, Румыния… Слава тебе, Господи, – началось! Началось то, о чем уже давно с надеждой и с тайной радостью говорили, что так долго ждали. Финляндия и Венгрия фактически готовы к капитуляции перед советскими войсками, и только под яростным нажимом германского Вермахта в этих странах созданы вторые правительства. В Болгарии – революция! В Румынии – наши, русские!! Ура! Ура! Ура! Еще раз – троекратное «Ура»!

Целый день грохочут, ползут по железной дороге составы с живой силой, оружием, техникой. И все – на Восток, на Восток. Заметались, забегали, как крысы в крысоловке. Но напрасно! Напрасно ведь, Господи? Сердце мое предсказывает – не может, не может все повернуться вспять! Не может, не должно! Ведь недаром накатило на меня, поглотило всю без остатка такое тревожно-радостное, такое сумасшедше-счастливое чувство! Скоро, скоро, скоро должно что-то произойти и здесь. Скоро!

3 апреля

Понедельник

Вот и апрель уже на дворе. «Априль, априль, ер вайст нихт, вас ер вилль»[19], – такими словами непривычно миролюбиво приветствовал нас сегодня возле крыльца Шмидт, когда мы с Симой и Мишей под сказочной снежно-белой, пронизанной ослепительным солнцем метелью возвращались с поля на обед. Действительно, этот взбалмошный месяц апрель и сам не знает, чего он хочет. Вчера и сегодня погода, словно бы сбрасывающая с себя свои бесчисленные наряды ветреная кокетка, меняется по десять раз в день. Яркая голубизна неба вдруг сменяется серой, невзрачной тусклостью, солнечное сияние – мутной снежной круговертью, ласковая, прогретая весенним теплом безмятежность – резким, пронизывающим ветром. А то, как сегодня, – одновременно и снег, и солнце – мириады суматошно кружащихся в воздухе невесомых серебряных блесток под пепельно-голубым куполом неба. «Априль, априль…»

Два дня нахожусь под впечатлением вчерашней встречи с бывшими нашими соотечественниками – и главным образом от крайне острой, неприятной беседы с ними. Неужели мы и в самом деле так безнадежно слепы и глухи в своей безмерной любви и преданности к нему – нашему Сталину, неужели и в самом деле столь грубо и бесцеремонно оболванены и одурачены им? Нет, нет и еще раз нет! Я все равно не верю этому и никогда, никогда не позволю себе усомниться в своей вере и в своей любви.

Павел Аристархович воспользовался прошлым нашим «милостивым» приглашением – привел к нам прибывшего с ним вместе из Готенхафена Георгия Николаевича. Гости принесли с собой большую, круглую и румяную, обсыпанную толченым миндалем и изюмом сдобную булку, и мама с Симой ради такого торжественного случая накрыли стол к чаю в «парадной» нашей комнате.

Георгий Николаевич рассказал о последних днях жизни Марии Арнольдовны. Да, она была не только прекрасной матерью, но и душевным другом. Он, сын, боготворил ее, хотя она-то сама постоянно жила под гнетом не прощенной Богом вины перед ним: не препятствовала в свое время сыну, а в какой-то мере еще и способствовала ему покинуть Родину – Россию, не остановила его в роковую минуту, не подсказала, какого великого счастья – жить на родимой земле – он навечно лишается… Мария Арнольдовна часто вспоминала тот прошлогодний осенний вечер в гостях у Павла Аристарховича и нас – людей, прибывших из любезной ее сердцу России. Она часто повторяла, что короткое общение с нами явилось для нее как бы глотком свежего воздуха.

Затем разговор, естественно, зашел о самых последних событиях на фронтах, и вдруг Георгий Николаевич сказал: «Возможно, этой ужасной, кровавой войны не случилось бы вовсе, если бы Советский Союз и конкретно – Сталин – повели себя по-иному. Именно Сталин спровоцировал мировую катастрофу, он, единственный, повинен в ней».

Видя наши недоуменные, настороженные взгляды (вот это здорово! – выходит, не Гитлер, а Сталин развязал войну!!!), Георгий Николаевич невозмутимо продолжил: «В 1939 году над Европой уже витала тень замышляемой Гитлером войны, и весь мир с тревогой и надеждой ждал, какую позицию займет Советский Союз. Однако Сталин не видел, а возможно, не хотел видеть исходящей от фашистской Германии опасности и сознательно искал пути сближения с ней. Заключенный между Германией и СССР накануне войны „Пакт“ явился для всего прогрессивного человечества взрывом бомбы. Он развязал Гитлеру руки, в планы которого