Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

Для него все это осталось за порогом – он помнит только, что откуда-то вернулся, что иногда у него будто бы светились глаза, хорошо помнит снайпера, незаметно поглядывающего с чердака. А главное, помнит вытеснившую все, поющую в нем струну тревоги, – так что оставалось только удивляться, почему же он не сделал этого раньше.

Листая дело, он, возможно, вспомнил бы и все остальное – и будет чудесно заново все переживать, и, сужая круги вместе со следствием, установить свои адрес, фамилию, имя – которые он, пожалуй, тоже сейчас подзабыл. Это будет славно – проследить, как ухватившись за улику, они выйдут на него – и первым делом пошлют на крышу снайпера.

Евгений снова посмотрел на часы, и в какой-то миг ему показалось, что все стало наоборот. Что это во сне он сидит и смотрит на часы, а на самом деле должен сейчас, задыхаясь, бежать вдоль своей бесконечной, белой, хорошо освещенной прожекторами стены – не об этом ли мечтал, – пытаясь понять, когда ему прыгать.

Евгений встал, подошел к окну – может, он все-таки сумеет увидеть снайпера, – и, должно быть, тот, отставив свой бесконечный кофе, именно в этот момент дал отмашку. Тут же с треском рухнула внезапно выбитая дверь, все смешалось, сон и явь, по коридору загрохотали шаги, и на мгновение все стихло. Затем почти беззвучно отворилась в его комнату дверь, разбежались по спине, почувствовав наведенный ствол, мурашки, и мягко, почти добродушно кто-то из них сказал: «Руки».

Он медленно, уверенно, почти заученно стал их поднимать – со стула за спиной мягко опадала в этот миг пижама, и в нем скукоживался, таял тот уже ненужный, вздрагивающий человечек. С безумной скоростью – куда быстрее, чем поднимались руки – его заполняло заветное, тонко трепещущее где-то в паху чувство, и будто появилась во рту горькая таблетка, и вдруг показалось, что кто-то, тенью перегнувшись из-за плеча, странно заглядывает ему в рот. Пусть впервые, он сразу узнал этот вкус и слегка обернулся. Он заметил, как предупредительно дрогнуло вверх дуло, и понял, что пора. Евгений привычно прыгнул, одним давно отточенным движением, даже не набрав воздуха в грудь, – вряд ли он будет ему теперь нужен. Его встретила загремевшая, затрещавшая пустота, и он почувствовал, что, возможно, даже слишком высоко взял установленную им перед собой планку. Евгений сразу увидел человека, тот, сощурившись, смотрел почему-то в сторону, рядом стоял недопитый кофе, и он вдруг понял, что снайпер его уже не видит – впервые за последние несколько дней.

Лидия Иргит

Лидия Иргит родилась в селе Шуй, в местечке Сайыр-Аксы Бай-Тайгинского кожууна (Республика Тыва) в 1954 году, в семье многодетного арата. Среднее образование получила в Мугур-Аксынской национальной школе. Продолжила образование в Кызылском пединституте и на Высших литературных курсах в Москве.

Первые публикации состоялись в газете «Тыванын аныяктары» («Молодежь Тувы», 1973 год). В 1981 году вышел первый сборник стихов «Озумнер» («Ростки»). Автор нескольких книг, в том числе «Дая чечээ» («Багульник»), «Серебряный родник», «Ынакшылдын ачызында» («Благодаря любви»), ряда очерков.

Редактор газеты «Ава» («Мать»). С 2017 года – директор Тувинского регионального отделения ОООП «Литературное сообщество писателей России». Живет в Кызыле.

Угер[1]

Пускай опять накрыла небо мгла,

Мне посторонней помощи не надо.

Ведь отовсюду, где б я ни была,

Я отыщу небесные плеяды.

До боли натрудив глаза свои,

Увижу – светят из вселенской стужи,

Как отсвет галактической любви,

Шесть млечных драгоценных звезд-жемчужин.

Уралу, Волге, Лене и Неве

Они горят – горят, не угасают…

Созвездием Угер в моей Туве

Ту связку звезд жемчужных величают.

«Я умирала много раз…»

Я умирала много раз,

Порой при этом улыбалась…

Завистливая колкость фраз

Шипами в сердце мне вонзалась.

Потерям потеряла счет.

Но смерть – прилежный математик —

Реестр трагический ведет —

Кредит объятий и проклятий.

Я поэтесса… И при мне,

Прошу, ни слова про кредиты.

Люблю гулянья по весне,

Хоть будни серые сердиты.

Я в жизнь по-детски влюблена,

Хоть все земное скоротечно.

Я жить в стихах своих вольна

Монгун-Тайгинскою птицей певчей.

Мне без моей Монгун-Тайги

Огромный мир и пуст, и тесен.

Не властны заглушить враги

Напев тувинских гордых песен.

Здесь первые цветы весны

Подобны вдохновенным строчкам.

В объятьях горной тишины

Они о будущем пророчат.

Подснежник – самый первый друг —

Достоин вдохновенной ласки.

Вновь по весне расцветший луг

Анютины мне строит глазки.

Когда грущу – то все цветы,

Что щедро рождены весною,

Совсем приятельски, на «ты»,

Без слов беседуют со мною.

Пощады холодов не ждут,

Ведь незнакомы с южной негой.

И героически цветут

В соседстве ледников и снега.

Они, как дети, мне даны

Моей Монгун-Тайгой в награду,

Как дуновение весны —

Цветы лирического склада.

Дух мой ведет меня

Мой путь в огромный этот мир

Лежит из замкнутого круга.

Мой дух поэта – поводырь.

И вера в лучшее – подруга.

Пусть помогает стать собой

(Других путей искать не надо)

Мне предназначенный судьбой

Тернистый путь любви и правды.

Не отгорела я дотла

И до конца не отпылала,

Хоть письма о любви рвала

И за собой мосты сжигала.

Мой путь к самой себе тернист.

И так взыскательно суровы

Мой исповедник – чистый лист —

И вечный вдохновитель – слово.

Но приведут, надеюсь я,

Меня в счастливую обитель

Советчица – душа моя —

И сердце – мой путеводитель.

Истосковавшись в тишине

И залечив былые раны,

Однажды вспомнишь обо мне

И ты, избранник долгожданный.

Пушкину преданный поэт

Посвящается классику тувинской литературы Сергею Пюрбю

Стихов твоих классическая сила