Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина

Сходные принципы обобщения используются и при создании собирательного портрета джадидиста. Примечательно, что писатели отражают взгляд кадимистов – их восприятие представителей культурно-реформаторского движения начала ХХ в. Джадидист носит узкие брюки, европейскую одежду: Пәлтә, шәблит киеп алга атламышлар (надев пальто и штиблеты, идут вперед), использует в речи русские слова, курит табак и пьет алкоголь:

Бер бүлмәдә дәханны һәм көйрәтерләр…

Аларның кампанйасы шайтанский,

Өстәлдә бер дюжинә шампанский,

Һәр сүзләре малаигъны шалканский[185],

(Их компания – шайтанская/ на столе – дюжина

шампанского / каждое их слово наподобие редьки.)

Джадидист иногда отпускает волосы и усы, ходит в театр. Отношение человека к театру и другим зрелищным видам искусства являлось своеобразной лакмусовой бумажкой: кадимисты считали кощунственным то, что белобородый старик может слушать скрипку:

…Мәсҗед карты, эскрипкә тыңлап тор да,

Ни җавап бирерсең үлгәч гүрдә?..

Объявляли запрет на посещение театра:

Инанмаңыз бу заманның шәятына

Театр хәрам ир һәм хатынына…

Критиковали использование картин и предметов при обучении детей:

Укытырлар аю-бүре, каргалары,

Уен-көлке, театр арбалары…

Ука, сука, арба, чана өйрәтерләр…

Кадимисты обвиняли джадидистов в отказе от поста в месяц рамазан или тайном разговении. В то же время от авторов «перепадает» и кадимистам, которые занимаются пустословием:

Ни файда аят- хәдис күререңдә,

Җәдидләр-пәдидләр дип өререңдә,

Мин кадим дип лаф орыб йөререңдә,

Коръән-хәдис йөкләткән хәмаре бар.

(Какой смысл в том, что читаешь аяты и хадисы,

что потом кричишь на джадидистов, мол, смотрите,

какой я кадимист, когда по Корану и хадисам у тебя

совсем другие обязанности.)

Один из идеологов джадидизма И. Гаспринский в статье «Наши суеверия» выступил с критикой старых форм религиозной и общественной жизни, которые порождают невежество, ханжество и суеверия. Он считает главной их причиной незыблимость традиций:

Масса наших суеверий и дурные обычаи питаются традицией, примером. Они, эти традиции и обычаи, столь сильны, что часто ум и религия пасуют перед ними, и заклинание какой-либо ветхой старушки пользуется большим доверием, чем указание знающего человека или совет ученого духовника»[186].

Далее автор статьи приводит примеры обычаев, которые укоренились по традиции и против которых восстают не только здравый смысл, но также и религия мусульман:

В случае смерти муллы, шейха, мударриса или иного общественного служителя наши мусульмане обыкновенно стараются посадить на его место «сына» покойного. Хотя бы этому мешало несовершеннолетие, недостаточная обученность, дурной характер и тому подобное. <…> «Пригласив на должность недостойного, ждите светопреставления», – говорит Пророк. Но, увы, обычай и старина сильнее разума и веры[187].

И. Гаспринский указывает на то, что Пророк решительно запрещает всякого рода молитвенные обещания ради исполнения тех или других желаний, и в то же время констатирует, что люди привыкли подчиняться укоренившимся в силу невежества привычкам, а не уму и вере. Например:

Если мы чего-либо боимся, то обещаем Аллаху сделать доброе дело или принести жертву, если гроза нас минует или желание наше исполнится, обещаем принести в жертву барана, если стадо благополучно проведет зиму. Мы наивно надеемся, что, жертвуя одного барана, страхуем сотни.

Разум говорит, что надо приготовить зимний загон, запастись сеном, а мы лишь молитвенно хитрим»[188].

Автор статьи считает, что особенно глупо и смешно носить амулеты и талисманы. Между тем каждый мусульманин носит от дурного глаза голубой камушек, для безопасности – бессмыслицу, написанную на треугольной бумажке, для сохранения супружеской любви подшивает к постели волчий хвост или лапку ежа.

И. Гаспринский взывает к здравому смыслу:

Подумай, человек, волчья шуба может греть, ибо не пропускает холода, но какое значение может иметь волчий хвост или лапка ежа к человеческому сердцу и чувству?[189]

Далее он обращает внимание на то, что заклинания, подобные набору слов вроде следующего: «Не раз, не два, а много; дьяволы, сидите по местам! Я говорил, ты говорил и все говорили – много-много. 3-7-10», – приравнены Пророком к языческим обрядам и запрещены мусульманам как людям, исповедующим определенную веру.

И. Гаспринский показывает несовместимость суеверий с истинной верой, используя в данной статье рассудочный способ их порицания.

В татарской просветительской литературе общим местом становится пpoтивoпoставление деревенского старого муллы-кадимиста и молодого джадидиста-менлы (слово менла имело значение «просвещенный»). Писатели показывают дифференциацию национально-исторической жизни на две социально-бытовые сферы. Каждой из них соответствует особый тип мировоззрения и идеологической позиции. Поиск положительных жизненных начал, определяемых характером идейно-общественного движения первых десятилетий ХХ в., осуществляется прежде всего в пределах малой и средней форм эпики. В первой татарской повести Мусы Акъегетзаде «Хисаметдин менла» (1886) главному герою, получившему образование в Стамбуле и обучавшему у себя дома детей по новому методу, противостоит Бикбулат хазрат. В рассказе Ш. Камала «Сельский учитель» (1910) главный герой предстает носителем определенных исторических тенденций духовной жизни нации. Прихожанам нравилось, как он учил детей, и они отзывались о нем с почтением и похвалой, приглашали после вечерней молитвы поужинать, и он по просьбе хозяев читал им Коран. Деревня стала ему близкой и милой, а жители, среди которых появились почитатели и знакомые, – приветливыми и родными. Здание покосившейся школы преображалось в его сознании в великолепный дворец, в котором была сосредоточена вся духовная жизни деревни.

После вечерней молитвы он нередко возвращался в школу и расхаживал по опустевшему классу. В эти минуты ему представлялись такие же учителя, расхаживающие, как он, между парт, в таких же покосившихся школах. Они так же, как он, мечтают вывести народ из мрака и озарить дела его светом разума, размышляют о лучшем будущем, стремятся к высокой и священной цели…[190]

Бесправный и несчастный учитель, посвятивший себя делу пpoсвещения и oбpазoвания, сталкивается с социальным злом в лице муллы-кадимиста. После вечерней молитвы учитель собрался, как обычно, побродить по школе, но в этот момент в дом вошел мулла в шапке без чалмы и с толстой дубовой палкой в руках. С искаженным от злости лицом он подошел к учителю и закричал, непрерывно наступая на учителя и