Взгляд за линию фронта - Валерий Прокофьевич Волошин

движения. Григорий запеленговал: пошел к линии фронта, на юг. Пересек линию фронта. Разведывательный полет? «Теперь смотри в оба, — приказал он себе, — как бы фрицы откуда-нибудь не вынырнули». Снова разворот! Отсчитал градусы… Почти на встречном курсе запульсировала цель. Горевой быстро определил: «Хеншель-126», летит вдоль линии фронта. Нажал кнопку вызова дежурного штурмана командного пункта. Услышав в трубке голос лейтенанта, доложил ему:

— Наведение. По курсу… Квадрат семнадцать — четырнадцать. Цель — один самолет.

До штурмана информация прошла без задержки: Григорий увидел, что отметка от его самолета отклонилась, оба отраженных от самолетов импульса сближались к одной точке. Но это на экране. Сойдутся ли самолеты в небе? «Эх, и когда же будет высотная приставка, которую обещает Веденеев, — пожалел Горевой. — Сейчас, зная высоту полета цели, навел бы штурмана точно».

Однако самолеты не разошлись. Неожиданно импульс пропал. «Посадка или падение? — Горевой уточнил квадрат. — По карте в том месте условий для посадки нет — лес, болото…»

Потом Григорий со своим командиром стоял у фургона «Редута» с журналом донесений. Подъехали штурман с пилотами; оживленно переговариваясь, все вылезли из открытой машины. Среди них понурый — только лейтенант. Григорию почему-то стало его жалко. «Впрочем, — одернул он себя, — еще неизвестно, чья взяла».

Горевой протянул майору журнал. Он взял его и, обернувшись, сказал лейтенанту:

— Отдай ему конверт.

Григорий только глянул на листок с записанным маршрутом полета — ажур! Сказал штурману:

— Фриц, я видел, вроде плюхнулся. Поздравляю!

Штурман захлопнул журнал:

— Все точно! Твоя победа, сержант!

— Нет. «Шарманки», товарищ майор, — съязвил Горевой.

— Будет обижаться. Завтра на «Редут» всех летчиков приведу. Согласен, командир? — обратился штурман к начальнику установки. — Если сержант с ними занятие проведет, справится?

— И сомневаться не надо, приводите летчиков, — довольно ответил старший лейтенант…

Интересный был тот день, Григорий его вспоминал с удовольствием. Приехали на «Редут» летчики. Он рассказывал, показывал, заводил их группами в фургон. Потом в воздух поднялся самолет, а они следили за ним по экрану осциллографа. Точность проводки удивила летчиков. Правда, тот самый лейтенант несколько раз вздыхал и жаловался пилотам: «Ну и жизнь пошла, братцы. В небе теперь от контроля тоже не скроешься. Никакой тебе самостоятельности!»

Штурман в конце занятия не выдержал:

— Не то говоришь, дружок. Забыл, что ли, про уговор?

Лейтенант покраснел и громко извинился перед Григорием.

…Вспомнив все это, Горевой довольно улыбнулся, весело взбежал по металлической лесенке к двери фургона, отбив каблуками звонкую дробь. В аппаратной сидела Некрасова и с кем-то оживленно разговаривала по телефону. Она не заметила, как вошел Горевой: на дворе опустилась ночь, в затемненном фургоне таинственный мрак и не всколыхнулся. «Но с кем это она? Стихи, что ли, читает?» — удивился Григорий, прислушиваясь к ее разговору.

Некрасова с выражением диктовала:

— Метель надрывно в поле воет, тревожно обостряя слух. В заснеженном фургоне — трое, небо города стерегут. Сигнал пульта горит лишь мгновение, глаз не смыкает усталый боец. «Береза!» Я «Ель», прими донесение: цель… курс… время… квадрат!.. Записал?.. Нравится?.. Я старалась…

— Хватит линию занимать посторонними разговорами! — оборвал ее Горевой.

Некрасова от неожиданности запнулась, потом пролепетала в трубку:

— Все, все, пока, до следующего раза… Да, он пришел — Она пожала плечами и протянула телефонную трубку Григорию, сказав, не глядя на него: — Вас, товарищ сержант, просят.

— Слушаю? — еще больше удивился Горевой.

— Малыш, здравствуй дорогой, — услышал он голос Веденеева. — Как поживает наш Людок?

— Ты ведь только что говорил с ней! Лучше скажи, когда приставку привезешь? Мне уже стыдно в глаза пилотам смотреть, когда они мимо «ворон» проскакивают и возвращаются с «охоты» с пустыми руками.

— Тебе ли жаловаться, малыш? Твое имя как аса меткой ночной «охоты» гремит на все наше хозяйство!

— Скажешь тоже…

— Точно говорю. А приставку скоро получишь. Мы уже проверяем ее в деле.

— Ладно, нам тут некогда, Коля, начинается наше время.

— Хорошо, малыш, ты уж приглядывай…

Григорий положил трубку и многозначительно сказал Некрасовой:

— Нарушаете, товарищ ефрейтор. — И приказал: — Включайте установку!..

Горевой взял журнал и записал: «Дежурство в ночь на 30 ноября 1942 года». Доложил на КП летчикам. Оттуда сразу посыпались цифры: до старшего оператора доводилась обстановка, ему назывались квадраты, в которых патрулировали наши самолеты. Он аккуратно их записал. Взял один пеленг, увидев на экране отраженный импульс, удовлетворенно отметил, что видимость четкая. Затем, крутанув ручку реверса антенны, запеленговал в заданном квадрате другой наш истребитель. «Ажур, — улыбнулся Горевой. — Будем теперь ждать гансов…»

Немцы в последнее время участили налеты на город. Если за все лето только двенадцать фашистских самолетов прорывалось к городу, то теперь каждую ночь преподносили сюрпризы. Причем враг начал прибегать к той же тактике, что и в первую блокадную зиму: крадутся одиночные цели в темноте, прячась в облаках. И, к сожалению, Григорию не всегда удавалось выводить точно на них наши «ястребки». Вернее, выводить-то он их выводил, а вот высоты, на которых шли бомбардировщики, угадывал не всегда. Только когда подключили к этому делу еще и прожектористов, появились удачи…

С приемного центра батальона сообщили: по донесениям «Семерки», в районе Дно обнаружен «Хейнкель-111». Идет курсом на Ленинград. Горевой сразу же засек бомбардировщик. «Так, начнем охоту, — внутренне напрягся он, — в каком же квадрате лучше всего ждать ганса?»

События развивались быстро. Григорий доложил штурману на КП о точке наиболее вероятной встречи с бомбардировщиком патрулировавшего в воздухе майора Молтенинова. Понеслись в эфир команды нашему летчику. Вскоре Горевой прикинул и наиболее вероятную высоту полета цели, основываясь на опыте предыдущих налетов, — четыре тысячи метров. Молтенинов не разминулся со стервятником. В момент сближения «хейнкель» был освещен прожекторами — цель ваша, истребитель! После нескольких атак Молтенинов его сбил.

Штурман авиаполка позвонил Горевому:

— Порядок, сержант, командование решило представить тебя к ордену! Вник? А дежурного оператора-планшетиста к медали…

Горевой от обуявшей его радости схватил в охапку Некрасову:

— Живем, Людок, ура-а!

Справка.

Из отзыва о боевой работе установки «Редут» ночного наведения.

Взаимодействуя с летчиками-ночниками 26-го гвардейского истребительного авиационного полка, расчет установки «Редут» (начальник — старший лейтенант Тумашев) обеспечил десять успешных ночных наведений. Сбито пять Ю-88, два Хе-111, два Хш-126 и один Ме-110… Кроме того, станция «Редут» оказала колоссальную помощь летчикам полка в выполнении боевых заданий в сложных метеоусловиях: при облачности 10 баллов, высоте облачности 100—150 метров, при наличии снегопада, видимости 1—2 километра…

День, который так ждали

В январе ленинградский рассвет — долгая утренняя ночь. Представим его в тот день, 12 января 1943 года. Деревья, покрытые инеем, облака, позиции и «Редуты», антенны которых, мерно кружась, опушили парящие снежные