Российский колокол № 2 (51) 2025 - Литературно-художественный журнал

И тонкие пальцы, и нежные губы…

Вот плавятся свечи, огонь их сакральный

Кого воскресит, а кого-то погубит.

Ах, тонкие пальцы, обнявшие чашку,

Их сила и слабость, их трепет тревожный.

Ах, нежные губы, всё чаще и чаще

Твердившие «нет», но шептавшие «можно».

Сгущается сумрак, скрипит половица…

Из тёмных щелей, из углов, из-под шкафа

Отживших эмоций ожившие лица

Ощерились зло в предвкушении кайфа.

Становятся в круг и ведут хороводы,

Дрожа в такт свечи. Начинает казаться —

Прожитые дни и отжившие годы

Танцуют свои ритуальные танцы.

Свернуться в клубочек, укутаться пледом —

Здесь холод могильный дыханьем погоста.

Вдруг шорох в шкафу – это с хрустом скелеты

Размяли с годами затёкшие кости.

Ворвался сквозняк, и свеча, словно флюгер, —

То гнётся послушно, то светится ровно.

А в чашке вдруг сеткою вен кракелюры

Наполнились чёрною чайною кровью.

Так пей же её, разбавляя слезами,

Общайся с тенями, мой кости скелетам.

Целуй эту чашку, а под образами

Живёт пусть свеча моим трепетным светом.

⁂

Мы одни в пустой квартире

коротаем ночь в молчанье.

Выпит чай, и ты печально

предлагаешь мне игру:

мол, давай глаза завяжем

мы друг другу, и вначале

ты меня везде поищешь,

я – тебя, мой милый друг…

Что ж, давай, глаза закрыты,

только запах, только звуки…

Слышу шум воды – ты в ванной

поправляешь макияж.

Чуешь запах? – На балконе

я швыряю вниз окурки.

Не нашлась ты на балконе,

так же как и ванной я.

Я искал тебя на кухне —

хлопал дверцей холодильник, —

в кресле, там, где телевизор

мне показывал футбол.

Три часа, как мы расстались

и никак не находились,

ни в кровати, ни в прихожей

не столкнулись мы с тобой.

Два усталых привиденья

ходят, вытянувши руки,

и с последнею звездою

оказались вне игры.

В однокомнатной квартире

не смогли найти друг друга —

недопонятые души,

параллельные миры.

Валерий Митрохин

Одинокий

В начале дня всё валится из рук…

Подобное случается не вдруг —

куда-то подевался старый друг.

Котёнок умывается —

к гостям;

готовься, кто-нибудь вот-вот

придёт,

нагрянет,

вести принесёт…

Прислушайся – звенит в ушах сверчок;

вода по трубам тёплая течёт,

из крана тихо капает…

Котёнок плед царапает

и лезет на руки —

он тоже одинокий,

пушистый, комнатный,

пока ещё неловкий…

Играет сам с собой

и за тобой

следит…

не потому, что бдит!

Или так делают

учёные коты,

а потому что

рядом только ты —

единственный

и добрый великан…

На кухне капает

водонапорный кран;

звенит на холодильнике стакан,

а может быть, сверчок,

а может быть, в ушах

таинственный звучок?

Арифметика жизни

Что будет завтра – полная неясность,

Детей растим, что Бог даёт, жуём…

Вокруг царит смертельная опасность,

Но мы, о ней не думая, живём.

Из уменьшаемого получая разность,

На вычитаемое кое-как живём.

Пока царит смертельная опасность,

Раз в год на Рождество гостей зовём.

Теряем совесть, забываем стыд,

Надеясь, что Господь и нас простит.

Берём взаймы, работаем внаём,

Долги свои не сразу отдаём.

Когда она приходит самозванно,

Когда берёт негаданно-нежданно,

Не сразу власть её осознаём.

Ни лекарства, ни вакцины

Любви осеннее ненастье —

Моё прекрасное несчастье.

Такая странная метафора.

Такая чудная диафтора[7].

Болею! Нет иммунитета

На эту хворость у поэта.

Нет ни лекарства, ни вакцины,

Ни филиппинской медицины…

На подступах к земному раю

Я добровольно умираю.

Ты говоришь: «Ещё не рай!

А только лишь – Бахчисарай…»

Не сносить головы

Разорвать Гименеевы цепи

мне опять не хватает сил.

Окаянец хоронится в склепе,

и не я его хоронил.

Ты поплачь. Мне отныне нельзя.

Нет на это ни права, ни мо́чи.

Я до солнышка выплакал очи —

мне оно осушило глаза.

Эти слёзы на листьях травы

собирают степные улитки.

Суд, я верю, рассмотрит улики

и решит: «Не сносить головы!»

Тет-а-тет

Она изъяснялась туманно —

Не громко, не просто, пространно.

Она опускала глаза,

Ей свет преломляла слеза…

В кудрявых ресницах мерцала;

Порывы мои отрицала.

Болезненные лекала

В гримасах лица обрекала,

Сжигая, как птиц, на лету.

Я видел её маету.

Она мне казалась иной.

Не той, что я знал тет-а-тет.

Она расставалась со мной,

Увы, до скончания лет.

Словолов

Самонадеянный гусляр,

скрипичный отворю футляр —

достану скрипку, обнажу,

по струнам пальцем повожу…

Шуршит смычок —

струна – молчок…

Ласкаю деку,

словно девку,

но, кроме крика

возмущения,

извлечь не вышло ничего.

«Ужели – только и всего?!»

Оглядываюсь воровато,

оправдываясь виновато.

Смущён молчанием оркестра;

шепчу себе: «Она – жена

непревзойдённого маэстро!

Она сама себя не чает;

она о скрипаче скучает,

по крайней мере—

о Гварнери,

о виртуозном Паганини,

не превзойдённом и поныне…»

Словес искусный интриган —

ловлю сквозь эфо-интеграл

нутра чарующий озон…

Не получается музон —

гусляр не может быть космичным,

скрипичным

или

симфоничным;

он может быть

каллиграфичным,

как словолов

и славослов.

Аркаим

В далёком шестьдесят втором году

мы воровали персики в саду…

Набеги совершали по бахчам

и стрекача давали по ночам

от сторожей