Хроника моей жизни - Савва (Тихомиров)

– состояние моего духа в те священные минуты. Представление всех обстоятельств моей жизни, важность произносимых мною обетов и страх предстоящих искушений – все это вместе глубоко потрясло мою душу, слезы невольно лились из глаз; и потом весь день я чувствовал себя в таком же непонятном и невыразимом состоянии, в каком бывал прежде при всех важнейших переменах жизни. Теперь же, благодарение Господу, начинаю мало-помалу прояснять себе настоящее мое звание и состояние; мысль, что это – дело особенного Божия попечения обо мне, утешает и успокаивает мой дух. С благоговейным трепетом усматриваю я особенное призвание Божие к иноческой жизни во всех прежних своих обстоятельствах. Смотрите, в самом деле, как постепенно и вместе с тем очевидно Господь отрешал меня от мира и призывал на сужение Себе: взял у меня родителя прежде, нежели я узрел свет; лишил матери в то время, когда я еще имел крайнюю нужду в ее попечении, определив испытать мне горький жребий сиротства, с тою, конечно, благою целью, чтобы заблаговременно ознакомить меня с тесным путем креста. Но вот, после долгого томления в сиротстве, краткое время дает мне вкусить некоторую сладость жизни в семейном благополучии, но и здесь скоро начинаются опять прежние лишения: умирает сын, который, при своей жизни, естественно привязывал бы меня к миру во всяком случае; наконец, я лишаюсь того, что привлекло и всего более привязывало меня к миру, – все это, не ясно ли, постепенные, более и более возвышающиеся гласы Божественного воззвания меня из бурного мира к тихому пристанищу монашеского жития? Да будет же благословенна воля Божия, избравшая и освятившая меня на служение себе, можно сказать, от чрева матерня!

Итак, древняя мимоидоша: се быша вся нова: новое имя, новая одежда, новые правила жизни; о, если бы Господь обновил и дух прав во утробе моей!

В настоящей новой моей жизни вот какое замечательное обстоятельство: и подано прошение[22], и исполнено по этому прошению мое желание, т. е. и начало, и конец дела совершились в дни празднования Божией Матери. Итак, с сего времени я должен искать для себя особенного покровительства и заступления у Пречистой Владычицы и всеобщей христианской Заступницы; должен постоянно обращаться к Ней с теплым молением: не ввери мя человеческому предстательству, Пресвятая Владычице, но сохрани мя под кровом Твоим!

Более на сей раз не могу сообщать вам ничего относительно новой моей жизни; о прежней считаю излишним и напоминать; впрочем, после последнего моего известия особенного ничего со мною не случилось.

Нужным почитаю сказать только то, что я, вопреки своим расчетам, всю вакацию безвыходно провел в академии».

1849 год

Новый год встретил я, в новом своем звании, в Лавре, среди монашествующей братии, которая с того времени, как я облекся монашеством, стала ко мне ласковее и внимательнее, и я начал чувствовать себя в отношении к оной свободнее.

14-го числа писал я в Ставрополь на Кавказ веселому сообитателю своему и приятному собеседнику отцу Моисею (Рыбальскому), поступившему туда на семинарскую службу:

«Радуюсь о вашем благополучном, хотя и позднем прибытии в благословенный Ставрополь, приветствую вас с вступлением в новую должность, поздравляю, наконец, с Новым годом. Да благословит Господь счастливым успехом ваше новоначальное делание в вертограде духовном!

Может быть, вы ожидали от меня письма ранее; но я, помня ваше обещание – известить меня о вашем приезде, до сих пор медлил открыть условленную между нами переписку. Теперь же, слыша о вашем прибытии и не получая от вас самих обещанного известия, некоторым образом почитаю себя обязанным приступить к исполнению взаимного нашего обещания.

После вашего отбытия в нашей келье водворилась глубокая и мрачная тишина. Сколь ни благоприятна тишина для ученых занятий, тем не менее, однако ж, заставляет меня часто вспоминать о ваших живых и откровенных беседах. Тишина для ученых нужна, хорошо, но в свое время и в известной мере: а после обеда, например, и после ужина почему не пошуметь и не повеселиться?

Правда, я и сам не из числа резвых, но все-таки подчас люблю повеселиться и поговорить откровенно, разумеется, не далее своей кельи.

Вот разве не заменит ли для меня сколько-нибудь вас в этом отношении новый собрат, который, вероятно, скоро уже прибудет. Это монах (простой монах) с Афонской горы. О его происхождении и нации пока еще ничего не знаю; известно только, что он ныне окончил курс в Кишиневской семинарии и изъявил желание поступить в нашу академию. Святейший Синод уважил его просьбу с тем, чтобы, по окончании курса, подобно вам, возвратиться восвояси. Имя его, кажется, Парфений.

Не забывает о вас и наше доброе начальство. Во время праздника случилось мне провести целый вечер у отца инспектора; между многими и различными разговорами была речь и о вас; разумеется, с хорошей стороны.

По возвращении из Москвы отец ректор спрашивал меня, пишете ли вы к нам (отец ректор спросил меня еще о том, назначен ли кто в вашу семинарию ректором).

Бакалавры и лаврские монахи также очень часто предлагают подобные вопросы относительно вас.

В академии и Лавре, слава Богу, все благополучно. Новостей особенных никаких нет – по крайней мере, я не слыхал. Вы знаете, что я не слишком в коротких отношениях ни с лаврскими, ни со своими… За новость разве сообщить вам то, что Господь привел мне среди праздника отправить полную службу в Троицком соборе».

Отец диакон Ф.С. Виноградов, между прочим, извещал меня об опасной болезни своего тестя, а моего зятя, дьячка той же церкви В.А. Левашева и, считая эту болезнь следствием чрезмерного употребления спиртных напитков, просил меня от имени всех родных сделать ему братское вразумление. Вследствие сего я писал своему зятю от 29-го января:

«Братская любовь и опасение за вашу временную и вечную судьбу внушают мне священный долг предложить вам несколько советов и предостережений.

Не очень давно был у меня один богомолец из ваших краев – человек, очень хорошо вас знающий и к вам довольно близкий. С живым участием рассказывал он мне о случавшихся с вами неоднократно болезненных припадках, угрожавших будто бы не раз совершенною даже опасностию жизни. Между прочим, коснулся он и главной, по крайней мере видимой, причины этих припадков. Нужно ли говорить вам, что это за причина? Но и без объяснения, думаю, понятно, о чем идет дело. Признаюсь вам откровенно: не столько сожалею о том, что постигают вас болезни (это общий удел всех смертных), сколько о том, что главною причиною этих болезней – вы сами, ваше излишнее,