Танкисты. Книга вторая - Коллектив авторов

Снимаю тросы с других танков и вывел второй танк. А уж когда у нас два танка появилось, даже разговоров нет. Вытащили все танки. Так что нужно быть профессионалом в своем деле, и тогда тебе сам черт не страшен. Можно рассказать послевоенный случай?

– Нужно.

– Как-то к нам на учения приехал маршал Говоров, а его все как огня боялись. Десять самоходок СУ-100 должны были отстреляться по мишеням. А мой командир роты майор Калинин как раз уехал на Чукотку, что ли, а вместо него назначили совсем юнца. Он и не воевал, и ротой не командовал, поэтому фактически я остался за старшего. В общем, девять машин поразили мишени с первого выстрела, а одна даже не выстрелила. Я приказал выстрелить другой самоходке, он мишень сбил, но Говоров приказал пригнать всех к нему. Стали разбираться. Оказывается, та машина, преодолевая овраг, ковырнула землю стволом. А я всегда командиров экипажей учил так – никогда никому не доверяй! Сам открой затвор пушки, видишь небо – хорошо. А не видишь, не стреляй! Не то взорвется прямо в стволе – станет как одуванчик… И он этим генералам показывает: «Видите, что у него в стволе? А если бы он выстрелил?!»

К тому же нам дали по три снаряда, но я приказал свернуть со всех снарядов колпачки. Объяснил ребятам – если оставим с колпачком, снаряд пробьет фанеру мишени и улетит дальше метров на пятьсот. И генералы не поймут – попали или нет. Надо ехать и смотреть. А так при попадании сразу взрыв, и мы экономим по два снаряда. Мишени-то больше нет. А каждый снаряд это, как тогда говорили, пара солдатских сапог.

И когда я Говорову это все объяснил, он меня похвалил: «Молодец! Значит, война тебе пользу дала!» Так что по жизни надо идти с умом, она всему научит. Только учись!

– Как сами считаете, что вам помогло выжить на фронте?

– Ничего не откидываю: и опыт, и удача, и Бог. Хотя я согласен с поговоркой – «Бог – Бог, но не будь и сам плох!» А Бог для меня един – верное служение своему долгу.

– Многие ветераны признаются, что мама или бабушка давали им на прощание или крестик, или маленькую иконку.

– Вот этого я не помню уже, но знаю, что многим давали. Сувенирчики назывались. Но у меня был один крестик, и я его носил. Просто у нас семья набожная была. В детстве родители постоянно водили в церковь. А то, что пионер, не обращали внимания. Раз родители идут, и мы с ними.

– Многие признаются, что именно на передовой впервые серьезно задумались о Боге. Как говорится, на фронте атеистов нет! У многих были какие-то приметы, предчувствия, особенно перед ранениями. Вы как?

– Вроде и не думал ни о чем таком, но когда я только увидел тот танк вдалеке, то мне словно что-то подсказало – закрой люк! И только закрыл – как удар. Вот что это было?! Можно сказать, человеческое счастье мне подсказало, как спастись.

– Сейчас принято считать, что наши танкисты в ту войну были фактически смертниками.

– Вы знаете, у меня такого ощущения не было. Я как-то легко все переносил и не думал о дурном. Была какая-то уверенность, что останусь живым. Даже в атаку идем, а у меня и мысли такой нет – а вдруг меня сейчас… Хотя случалось всякое. Иногда, можно сказать, в глаза смерти заглядывал, но она прошла мимо.

– Например.

– Ну, вот такой вам случай. Нам приказали форсировать речку Пронь, что ли. Но переправа забита, и нас направили к броду. А там оказался заболоченный берег, и меня повело. Танк не подчиняется, буксует, и я понимаю, что если заглохну, то, как рассветет, стану прекрасной мишенью для немецких пушек. Тогда я как бы отпустил газ, и машину чуть ли не носом в речку тянет… Но в это время левее меня оказывается здоровый куст, с руку толщиной, и я пустил левую гусеницу на него. И когда почувствовал, что заехал, на нем развернулся и доехал обратно до переправы. Радости моей не было предела…

Но только поравнялись с другом на таком же танке, он люк открыл и мне кричит: «О, черчиллевская сигарета!», и не проехал и метра, как такой взрыв… Броню из-под днища вырвало, левую ногу ему всю раздробило… Алексей Усов его звали. Мы из одного взвода были. Тут сразу саперы, а нам даже вылезти не дали. Машут: «Вперед! Пехота пошла, надо ее поддержать!» Вроде чистая случайность – мою машину повело в одну сторону, а его в другую, но вот думай после этого…

– Можете выделить, чью гибель переживали острее всего?

– Помню, например, как погиб наш командир взвода. Когда пошли в атаке утюжить, их подбили, но механик успел выскочить, а командир повис… Но мы так и думали, что этим и закончится, если, не дай бог, ему придется выскакивать. Потому что он любил все на себя надеть: противогаз, то, другое, третье, пистолет с длинным ремешком… Но это тоже надо соображать, ведь надо немедленно выпрыгнуть, укрыться. Я потом, когда видел в люках сгоревших танкистов, всегда его вспоминал… Но понимаете, когда гибнут товарищи, это одно. Все-таки мы солдаты. Страшно другое…

Прошли мы бой, вышли на край. Стоят сосны у дороги, и у них лежат двенадцать мертвых девушек. Такие все красивые на лицо, и по пояс голые. А на руках мышцы перерезаны… Оказывается, немцы гнали их колонну и наглумились… Но они стали сопротивляться, и немцы перерезали им мышцы и сухожилия в локте, и руки повисли… И вот стоишь и переживаешь – что же, звери, вы наделали… И таких случаев было много. Едут они через деревню, женщину схватили, наглумились и через дорогу бросили. Едешь, смотришь, женщина валяется…

Когда мы под Минском освободили городишко, Столбцы, что ли, нам жители говорят: «Там немцы погнали еще колонну, вы вперед проедьте, они хоть не будут так издеваться…» Оказывается, немцы повели уничтожать несколько десятков оставшихся евреев, и нас бросили их спасать. Мы успели вовремя. Немцы, заслышав нас, бросили их на краю леса, а сами сбежали. А эти несколько десятков несчастных людей, в основном женщины и дети, облепили наши танки. Обнимали, целовали и нас и танки, и плакали, плакали, все никак не могли поверить в свое спасение… А чуть подальше нашли траншею, где их хотели закопать… В Белоруссии что творилось, не передать…

Помню, ворвались в одну