Иран от Хомейни до Хаменеи - Дмитрий Анатольевич Жуков

и остался в носках. Это было для меня несколько неудобно. Представьте себе человека, одетого в соответствии с дипломатическим этикетом, но без ботинок. Как если бы мы входили в святилище, с той разницей, что нам нельзя было отделяться от других, и нам нужно было разговаривать. Одновременно мне нужно было добиваться согласия моего собеседника… В этих местах много снега не бывает, однако во время снегопада становится холодно. Я был в носках, и у меня стали мерзнуть ноги. Нас заставили ждать примерно 15 минут». И добавил: «Потом я понял, что там было так принято – встречи с иранскими официальными лицами начинаются на 15 минут позднее назначенного времени».

Сперва в комнату вошел сын имама, а затем – «щуплый старик с приятным лицом, седобородый, на голове в соответствии с местным обычаем – черная шапочка без полей, в серой одежде. Он сел рядом с нашими стульями на угол софы… Каждое мое движение, каждое слово и даже каждый взгляд в сторону были объектом пристального внимания».

Имам слушал посланца минут пятнадцать. Иногда кивал. Затем он погрузился в глубокую задумчивость и сказал:

– Я разочарован. Я слышал, что Горбачев – мыслящий человек. Я не случайно написал ему письмо. В письме речь шла о месте человечества в этом мире и в потустороннем мире. Я не задумываюсь о проблемах этого мира. Я размышляю о потустороннем мире, и на этот вопрос я не получил ответа. Что касается нормализации отношений, то я поддерживаю это.

Имам попрощался, и Шеварднадзе «ощутил чувство неудовлетворения». Он вышел, «обулся, однако с трудом – ноги заледенели». Потом он жаловался на оказанный прием Валаяти, министру иностранных дел Ирана, но тот заметил:

– Вы не поняли. Он три раза в знак согласия кивнул. Знаете, как это для нас важно? Это знак уважения и чрезвычайно большого внимания.

Остается добавить, что Шеварднадзе перепутал место встречи – вместо Тегерана он указал, что она была в Куме.

* * *

В 1962 году имам, живший тогда в Куме, уже считал, что мусульманское общество – больное общество, и только хирургическое вмешательство спасет его от неминуемой позорной смерти.

Проводить шахские реформы, по его словам, это все равно, что «лить чистую воду в отхожее место».

На пике революции иранский народ, никогда не терявший чувства юмора, придумал великолепную шутку. Последним главой государства, прибывшим с официальным визитом в Иран при шахе был председатель Коммунистической партии Китая Хуа Гофэн. И будто бы у них с шахом получилась такая беседа.

– Скажите мне, – спросил шах, – есть ли оппозиция вашему правлению в Китае?

– Есть кое-какая.

– А большая ли оппозиция?

– Ну, наверное, миллионов тридцать пять возражает против руководящей роли коммунистической партии.

– Изумительно, – удивился шах, – оппозиция моему правлению абсолютно такая же.

Соль шутки в том, что тогдашнее население Ирана примерно столько и насчитывало.

Итальянская журналистка Ориана Фаллачи, сумевшая проинтервьюировать Дэн Сяопина, шаха Мухаммеда Резу Пехлеви и Хомейни, считала последнего фанатиком. Она сказала: «Если вы прочтете мое интервью, вы увидите, что он (Хомейни) интеллектуал, в отличие от Арафата или Кадаффи. По мне, фанатик – непременно личность ограниченная, но мне приходится признать, что этот пример – исключение из правила».

Шах, по ее мнению, далеко уступал Хомейни, но, судя по тому, что она рассказывала, у шаха был некий сдвиг на религиозной почве. Он сказал, что разговаривал со святыми и пророками. Она решила поддеть шаха. «И руки им пожимали?». Он ответил утвердительно. «Если бы я была с вами, могла бы я увидеть их?» – спросила она. «Разумеется нет, а я мог, потому что я избранный». Впрочем, непонятно еще, кто кому морочил голову.

Свои речи Хомейни произносил, сообразуясь со словарным запасом тех, кто, по его мнению, должен был понять его. И на портретах своих он всегда серьезен.

Для него молитва была не просто словами, а призывом и руководством к действию.

* * *

Хомейни, высланный в Турцию, жил в Бурсе, где на рубеже XIV–XV веков была столица Оттоманской империи, на улице Акамлер Кадеси (Персидской улице). Вместе с приехавшим сыном Мустафой они часто посещали Стамбул, ездили в город Конья, где находится гробница великого иранского поэта Джалаледдина Руми, суфия, основавшего орден вертящихся дервишей в XIII веке.

Я побывал в этом святом месте, видел гробницу, закрытую зеленой тканью, с удивительно большой чалмой, лежавшей на ней, в отличие от имама Хомейни, отказавшегося посетить гробницу потому, что не считал ее святой. Он сказал тогда:

– Ни один человек, как бы ни были велики его заслуги, не заслуживает того, чтобы его могила стала местом поклонения, за исключением шиитских имамов, прямых потомков Имама Али, и паломничество к таким гробницам мы не будем обсуждать сегодня.

И слава Богу, что в постреволюционном Иране так не считают. Или сам Хомейни отказался от своего мнения, так как всегда считался с народными традициями и сообразовывался со здравым смыслом. Над местом захоронения имама все же построена громадная мечеть, и люди стекаются к его гробнице со всех сторон и стран для поклонения…

По настоянию шахской охранки турки препроводили Хомейни в Ирак. В аэропорт Хомейни с семьей провожали двадцать грузовиков и бесчисленное количество легковых автомобилей, сигналивших напропалую.

Баасистский режим определил местом его жительства город Неджеф.

И тут, кажется к месту, разобраться, что такое Баас – «Возрождение».

Эту партию основали в 1940-ые годы в Сирии православный христианин Мишель Афлак и мусульманин-суннит Салахеддин Битар, получившие образование во Франции. Речь шла об арабском возрождении, идея была подхвачена в Ираке и других странах. Общеарабского движения не получилось, но региональные руководства баасистов действовали весьма активно, вплоть до политических убийств и переворотов. Саддам Хусейн взобрался в Ираке по партийной лестнице на самый верх в 1968 году. Это было уже во время пребывания там имама Хомейни.

Священные города шиитов, связанные с именами первых безгрешных имамов, находятся в Ираке. Туда устремлялись паломники из Ирана, увозя с собой кассеты с проповедями имама Хомейни. Несмотря на просьбы шаха, светские правители Ирака могли воздействовать на шиитскую половину населения лишь методом убеждения.

Изгнанный баасистами во Францию имам жил аскетически в Нофль ле Шато – пригороде Парижа. Черная чалма, коричневое длинное одеяние, наглухо застегнутое и без воротника, поверх этого одеяния – нечто вроде накидки из прозрачной материи, похожей на чуть зеленоватую марлю, – в различных вариациях это униформа для всего духовенства, занимающего теперь все высокие посты в государстве. Я имел возможность внимательно разглядеть эту одежду на президенте Хатами и многих аятоллах при беседах с ними. Правда,