Дети Ирены - Тилар Маццео

с малышами обращалась особенно жестоко[180]. Детей бросали на землю, схватив за пятки, били о стены вагонов, пока у них не разбивались головы, а матери в это время бились в истерике. Поэтому Ала, сунув самых маленьких под халат, проходила мимо часовых с детьми под мышкой, чтобы спрятать их в машинах «Скорой помощи». Она и Ремба отвлекали водителей, а Ала укладывала младенцев внутрь[181]. Ей всего лишь нужно было доставить их Ирене.

Безумная уловка Алы и Нахума действовала в течение нескольких недель. Ирена приходила к Але каждый день, спрашивая, чем она может помочь. Теперь на погрузочной платформе матери без раздумий доверяли своих детей Але, которую все звали не иначе как «добрая фея». Ала и Нахум работали на платформе по шестнадцать часов в день. Они неотлучно были здесь, постоянно находились в движении. Это означало, что они стали одними из последних невольных свидетелей трагедии в гетто, случившейся днем 6 ноября. В то утро в качестве прелюдии к полной ликвидации «маленького гетто» эсэсовцы пришли за детьми в приют доктора Корчака[182]. Среди почти двухсот его подопечных были и те тридцать два еврейских ребенка, которых Ян Добрачинский вернул в гетто через брешь в стене меньше года назад. Об этих мальчиках и девочках Ирена всегда думала как о своих.

Слухи о том, что приют доктора Корчака будет ликвидирован, разнеслись по гетто с девяти утра. Ирена обычно приходила в приют днем, когда ее работа была закончена и начиналась погрузка на Умшлагплац. В тот день, когда это случилось, она пришла гораздо раньше обычного[183]. Ирену в приюте все знали, и она была одним из любимых детьми гостей на их любительских театральных постановках. Дети визжали от удовольствия при виде ее маленьких подарков и комичных выходок, и она всегда останавливалась, чтобы уделить минутку «своим». Когда Ирена услышала, что детей собираются отправить в лагерь, она устремилась к улице Сиенны, надеясь успеть застать там старого доктора, чтобы предупредить его об этом или помочь[184].

Но в приюте уже раздавали приказы эсэсовцы. «Детей должны были забрать одних», — вспоминал один из свидетелей, и доктору Корчаку дали пятнадцать минут на их сборы[185]. Но он упорно отказывался уходить. «Вы же не бросите больных детей ночью, — упрямо твердил он дрожащим от волнения и ярости голосом, — вы же не оставите детей одних в такое время»[186]. Возглавляющий группу офицер СС рассмеялся и сказал профессору, что, раз уж он так хочет, пусть отправляется вместе с детьми, и с добродушным видом попросил держащего скрипку двенадцатилетнего мальчугана сыграть по пути что-нибудь веселое. Так дети и отправились из приюта, напевая песни[187].

Путь к платформе через гетто с юга на север был нелегким, для детей он мог занять не меньше трех-четырех часов[188]. Ирена первая увидела их выходящими из-за угла Железной и поворачивающими на улицу Лешно. День был изнурительно жарким, «безумно душным», говорила она потом, и детям периодически нужно было останавливаться и отдыхать, но, повернув за угол, они продолжили уверенно маршировать[189]. Ирена тут же поняла, что доктор скрыл от детей всю грозящую им опасность. Встревоженные горожане держались подальше от перекрытых улиц, и Ирена вспоминала впоследствии, что прохожих были единицы. Те, кто отважился выходить на улицу, старались идти быстро, пригнув голову и не попадаться немцам на глаза. Но множество людей в тот день, включая Йонаса Туркова, смотрели из окон или из-за стен домов в изумленном молчании на доктора и его детей, идущих из гетто к платформе[190]. Лицо доктора Корчака выглядело застывшей маской напряженного самоконтроля, Ирена знала, что он очень болен и как тяжело это ему дается. Но в то утро спина доктора была прямой, и он нес на руках одного из уставших малышей. Может, я сплю? — крутилась мысль в голове у Ирены. — Возможно ли такое? В чем вообще могут быть виновны эти дети?[191] На углу пустынной улицы она встретилась взглядом с доктором. Он не остановился поздороваться с ней, не улыбнулся и не сказал ни слова. Доктор просто продолжал идти. Дети дисциплинированно вышагивали рядами по четыре человека, наряженные в свои лучшие, праздничные одежды. И тут Ирена заметила, что несли самые маленькие.

В руках они стискивали кукол, которых сделал для них доктор Витвицкий[192]. Ирена сама проносила их через блокпосты. Она раздавала их в молодежных центрах, и когда детям позволили взять с собой в дорогу всего по одной вещи, они выбрали их. «Сжимая в маленьких ручках этих кукол, прижимая их к сердцу, они шли в свою последнюю прогулку», — говорила Ирена[193]. Она знала то, чего не могли знать они. Что они отправляются на погрузочную площадку и далее на казнь.

На Умшлагплац охранники уже загоняли депортируемых кнутами и прикладами винтовок по сто — сто пятьдесят человек на огороженную территорию[194]. Немецкие полицейские, их украинские и еврейские подручные возвышались над головами детей, угрожающе выкрикивали приказы. Здесь, на самом солнцепеке, после хаоса и избиений, дети вместе с доктором Корчаком ждали вечерней погрузки в вагоны[195]. Пойдет ли Ирена вместе с ними хотя бы до границы площади? Если бы она это сделала, то смогла бы увидеть Алу и Нахума.

Нахум и Ала увидели детей в последний момент, когда погрузка уже началась. Нахум в ужасе побежал к доктору, пытаясь его остановить. По словам свидетелей, Нахум Ремба был одним из последних, кому удалось поговорить с доктором Корчаком и Стефанией перед отправкой. На этот раз обычное спокойствие изменило ему, он был в отчаянии. Он умолял старого доктора пойти вместе с ним и поговорить с немцами. Мы можем уговорить юденрат отложить отъезд, доктор. Пожалуйста, пойдемте со мной. Мы остановим это безумие. Но доктор Корчак лишь грустно качал головой: Я не могу оставить детей[196]. Он знал, что, как только отвернется, немцы загонят детей в ожидающие их вагоны и ему никогда не позволят присоединиться к ним.

Напуганные дети повернулись к доктору Корчаку, не понимая, что им делать дальше. Он печально взглянул на Нахума последним долгим взглядом. Затем, повернувшись к гетто спиной, Януш и Стефания спокойно ввели детей в вагон, и доктор вошел туда же вслед за ними. Каждой рукой он держал за ручку пятилетнего ребенка. «Эта картина всегда будет стоять у меня перед глазами», — говорил Нахум о достоинстве доктора и еще большем достоинстве