Башни Латераны 4 - Виталий Хонихоев

Она так и не вспомнила. Она стала вести себя так, как Беатриче, говорить как Беатриче, носить ту же одежду и так же подвязывать волосы, но Беатриче она так и не стала…

Кто я такая?

Мысль пришла холодно и ясно, как лезвие, скользнувшее между рёбер. Беатриче Гримани умерла в Стеклянной Пустоши. Кто же тогда очнулся на руках у Лео?

Воздуха почти не осталось. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна — красные, зелёные, фиолетовые — хотя темнота вокруг не менялась. Беатриче попыталась крикнуть ещё раз, но голос вышел слабым, почти шёпотом.

— … пожалуйста…

Тишина поглотила её слова, как поглощала всё остальное в этом каменном гробу.

Она закрыла глаза — или открыла, уже не было разницы — и положила ладони на крышку над собой. Просто лежала, касаясь холодного камня, который был таким равнодушным к её существованию.

Прости, Лео. За что — она не знала точно. За то, что не умерла по-настоящему? За то, что притворялась быть собой, не понимая, что она уже не та? За то, что даже сама не знала правды?

Я правда думала, что я — это я. Но ты был прав.

Темнота сгущалась, становилась плотнее, заполняла не только пространство вокруг, но и внутри неё. Воздуха не осталось совсем. Лёгкие горели, сердце билось всё медленнее и медленнее, как часы, которые вот-вот остановятся.

Беатриче попыталась вспомнить что-то хорошее — лицо Лоренцо, улицы Тарга утром, запах моря и соли. Но воспоминания были размытыми, нечёткими, как старая фреска, с которой осыпалась краска.

Может быть, я никогда и не была настоящей.

Последняя мысль.

Потом — темнота, ещё темнее, чем прежде, если это вообще было возможно.

Так она умерла в первый раз.

* * *

Темнота. Темнота и тишина — вот что она почувствовала, даже не открывая глаз. В этот раз она сразу же поняла, где она и что с ней. Родовая усыпальница де Маркетти, третья ниша справа, гранитный саркофаг. Даже если бы она каким-то чудом пробила крышку или сдвинула ее в сторону — как бы она выдвинула саркофаг из ниши? Изнутри это невозможно. Никак. Она уперлась спиной, напрягаясь, толкая руками крышку, смогла сдвинуть ее в сторону, буквально на дюйм, но не больше — крышка уперлась в край ниши и больше не двигалась. Между крышкой и саркофагом появилась очень узкая щель, из которой бил свет! Настоящий свет, которого она так давно не видела! Она завыла в отчаянной тоске и забилась, расходуя драгоценный кислород и сбивая себе локти и колени в кровь об гладкие каменные стенки…

В этот раз она умерла быстрей.

* * *

Темнота. Снова. Который раз? Она уже не считала. Порой узкая полоска света тускнела — снаружи наступала ночь и в усыпальницу больше не проникал свет. На этот раз Беатриче даже не пыталась двигаться. Просто лежала, положив ладони на холодный камень над головой, и дышала медленно, размеренно, экономя воздух. Бесполезно, конечно — воздух всё равно кончится, как кончался каждый раз. Узкая полоска света стала ее проклятием — через нее поступал воздух… совсем немного. Достаточно для того, чтобы каждый раз как она возвращалась к жизни — ей хватало на чуть-чуть пожить. Сперва она пыталась сопротивляться смерти, Лео оставил ее в саркофаге как есть — в одежде, с перевязью с метательными ножами и она вставляла лезвия в узкую полоску света, заламывая их и…

Бесполезно. Она сломала четыре ножа из пяти. Один она оставила. В какой-то миг решила, что лучше закончить все разом и ударила сама себя снизу вверх, под подбородок, в горло. Истекла кровью.

Тоже бесполезно.

Она попыталась вспомнить, что знала о смерти. Настоящей смерти. Когда сердце останавливается, кровь перестаёт течь, тело холодеет и коченеет. Душа уходит — к Отцу, Матери и Дитяти, через тёмную реку, где лодочник забирает медяки с глаз. Так учила Триада.

Но её сердце билось. Медленно, слабо, но билось. Кровь текла. Тело было тёплым.

Я не умерла. Ни разу.

Она задыхалась, теряла сознание, проваливалась в темноту — но каждый раз возвращалась. Снова и снова. Как будто кто-то дёргал её назад за невидимую верёвку, не давая уйти до конца.

Почему?

Лео. Он ударил её ножом. В сердце. Она помнила боль — острую, режущую. Помнила, как тело обмякло, как руки перестали слушаться. Помнила его лицо — холодное, без эмоций. Он убивал не в первый раз. Он знал, что делал.

Но она не умерла.

Лео — некромант.

Мысль пришла тихо, как шёпот из темноты. Она вспомнила его слова, сказанные когда-то давно, на корабле, когда он рассказывал ей о себе. О том, что он поднимал мёртвых. О том, что Инквизиция его ищет. О том, что он проклят и прячется.

А ещё она вспомнила Тави. Девушку-рабыню, которая жила с ним. Тихую, бледную, всегда молчаливую. Лео называл её живой. Но другие шептались за его спиной: «Нежить. Он её поднял. Поэтому она такая.»

Беатриче тогда не поверила. Тави была тёплой, дышала, ела, пила. Как нежить может быть живой?

Но теперь она понимала.

Я — как Тави.

Она умерла в Стеклянной Пустоши. Лео поднял её. Не специально, может быть. Может, его магия сработала сама, когда он касался её тела. Или он сделал это осознанно, не желая терять товарища.

Не важно.

Я — нежить. Поэтому не умираю.

Воздух становился тяжелее. Голова кружилась. Но Беатриче больше не паниковала. Она просто лежала и думала.

Если она нежить — значит, Лео был прав. Она не Беатриче Гримани. Она — что-то другое. Копия. Призрак. Голем, слепленный из памяти.

А кто же я тогда?

Темнота сгустилась. Сердце замедлилось. Дыхание оборвалось. Она успела обрадоваться короткому небытию.

Смерть снова пришла за ней.

* * *

Кладбище встретило их туманом и тишиной. Густой, белёсый туман, который заползал под одежду и оседал на коже холодной росой. Гошка шёл впереди, сутулясь и ёжась, хотя ночь была не такой уж холодной. Просто кладбище. Всегда тут неуютно, даже днём.

— Мне это не нравится, — сказал он, обернувшись через плечо.

— Тебе никогда ничего не нравится, — отозвался Пенс, поправляя мешок за спиной. — Когда мы лезли в дом советника — не нравилось. Когда брали товар с пристани — не нравилось.