О дивный тленный мир - Хейли Кэмпбелл

поверить, что почти ничего не произошло, как при управлении боевым беспилотником. В других случаях сам человек распыляет свою ответственность. Льюис Лоус проработал в тюрьме Синг-Синг надзирателем с 1920 по 1941 год и руководил казнью более чем 200 человек обоего пола на электрическом стуле, но в момент включения рубильника отворачивался[80]. Такая уловка позволяла ему утверждать, что он никогда не видел казни. В команде Джерри, как и во всех других подобных коллективах, задачи были распределены так, чтобы ни один человек не нес на своих плечах все бремя целиком. И тем не менее только Джерри нажимал на кнопку на панели управления. Только Джерри видел, как смертельное вещество идет из шприца в его руке по трубке в вену человека, пристегнутого к каталке. Даже при такой однозначности — а может быть, как раз из-за нее — он сумел поставить между собой и убийством барьер. Бога.

Джерри верил, что смерть — это не конец, потому что после этого есть другая жизнь. Его веру, проведя достаточно лет в ожидании казни, разделяли и многие заключенные. Даже бывшим атеистам нужно было на что-то надеяться, необходима была какая-то высшая сила, у которой можно попросить прощения, после того как в нем отказало государство. Они нуждались в надежде на вмешательство, отсрочку приговора в последнюю минуту, в какой-то силе, которая заставит зазвонить телефон на стене комнаты смерти. В этом тоже есть ирония — ожидать снисхождения от того самого парня, который позволил людям казнить его единственного сына. Кажется, все задействованные в этом процессе — заключенные, надзиратели, политики, отказывающие в помиловании судьи — перекладывали груз ответственности на Бога. Я всегда с подозрением отношусь к любому, кто прикрывается религией как щитом или ставит ее посредником. Для меня это признак, что человек предпочитает не слишком задумываться о том, что делает сам: какая разница, если ничего не решаешь, а всего лишь следуешь приказу свыше? В таком месте, как этот дом смерти в Виргинии, действующие лица выводят на сцену мягкие очертания Бога и переключают на него внимание.

Но у Джерри все эти объяснения выглядят придуманными задним числом, как первый черновик с противоречиями и дырами в сюжете. Он рассказывает, что Бог поставил его на эту должность и что он делал Божью работу. Джерри говорит, что каждый день беседует с Ним, но когда я интересуюсь моментом начала этих бесед, то он называет дату, которая наступила через много лет после увольнения. Временная шкала не сходится: он не обращался к Богу, будучи в той камере, он не разговаривал тогда ни с кем. Сколько я ни подталкиваю его к ответу, сколько ни стараюсь перефразировать свой вопрос, мне так и не удается выяснить, что было в его голове во время тех первых казней. О чем он думал, когда надевал свою отутюженную униформу, стараясь не смотреть на себя в зеркале, и целовал на прощание жену? Может быть, он и сам уже не вспомнит. Человек старается убрать травмы подальше в темноту. Мы строим нарративы с белыми пятнами, чтобы себя спасти.

Можно сколько угодно перекладывать вину на Бога, судью и присяжных, но у человека, казненного государством, официальной причиной смерти в свидетельстве все равно значится «убийство». Можно верить, что это необходимое и справедливое воздаяние за ужасающие злодеяния, однако «механизм смерти не может работать без человека, которые вращает ручки», как писал Дэвид Доу, основатель старейшего в Техасе проекта поддержки невинно осужденных[81]. В данном случае эти человеческие руки — руки Джерри. Ему приходится с ними жить. Я возвращаюсь к этому раз за разом, пока официант наклоняется забрать пустую посуду, и вижу, что вывожу его из себя своим непониманием.

Он не сердится, а безмятежно улыбается. Его явно забавляет очевидность этой темы и моя наивность. «Слушайте, — говорит он, опираясь на край стола и сжимая в кулаках столовые приборы. — Я не убивал никого ради себя. Их бы так или иначе убили. Я только по долгу службы нажимал на кнопку. Я — последнее звено в цепочке решений, я последний, кто должен отвечать за то, что он натворил. Понятно? Он прекрасно знал, во что лез, когда шел убивать свою жертву. Он потерял право на жизнь. Он сделал неправильный выбор, а казнь — следствие. Это самоубийство, дорогая моя. Все так и есть».

Мы смотрим друг на друга над руинами салфеток и рыбы. Я молчу. Я не знаю, что сказать. Он годами — в тюремных стенах и за их пределами — строил себе психические подпорки, благодаря которым может идти по жизни не спотыкаясь. Кто я такая, чтобы пытаться их разрушить? Джоан Дидион писала в «Белом альбоме» (The White Album): «Мы рассказываем себе разные истории, чтобы жить… В самоубийстве мы ищем проповедь, в убийстве пяти человек — социальный или моральный урок. Мы интерпретируем увиденное, выбираем из множества вариантов самые пригодные»[82]. Даже главари эскадронов смерти во время индонезийского геноцида 1965 года, задушившие гарротой бессчетное число жертв и омывшие крыши домов кровью, убеждали себя, что они — классные голливудские гангстеры вроде Джеймса Кэгни[83]. Кто-то за соседним столиком смеется, звонки с кухни смешиваются с банальными попсовыми балладами. Джерри прежде всего обаятельный и милый — он так ведет себя с ребятами в школе, с официантами, которые знают его как постоянного клиента, и со мной он такой же. Я просто не могу себе представить его в палаческой роли.

«И все же, — начинаю я опять. — В первый раз, когда вам пришлось отнять жизнь, у вас не было сомнений, можете ли вы это сделать? Или вы знали, что способны на?..»

«Послушайте, — говорит он, вываливая на стол два последних сырных печенья из хлебной корзины. — Милочка, вы проигрываете. Я не отнимал у него жизнь. Он сам ее у себя отнял. Вот это заключенный… — Он помахивает телефоном. — Вот это река, — поднимает он пустую корзину и роняет ее на стол. — Поступил неправильно — падаешь в реку и умираешь. — Он толкает хлебную корзину как поезд между бутылками пива и чашками чая со льдом, разрезая море салфеток. — Хочешь поступить неправильно? — Он бросает телефон в корзину. — Ты умрешь. А я вот здесь, в этом большом здании с кнопкой. — В игру вступает бутылка кетчупа. — Я ее обычно не нажимаю, я ей не пользуюсь, мне это вообще ни к чему. Принимай правильные решения — и ты ко мне не попадешь, а пройдешь мимо. — Он толкает хлебную корзину — и она проплывает мимо липкой бутылки. — Не давай мне шанса нажать на