Кексики vs Любовь - Джина Шэй

Жаркий Бурцевский язык выныривает у меня изо рта, практически отталкивает мои губы. И вот уже досаду я испытываю не от того, что этот гад здесь, а от того, что он меня больше не целует.

— Что, на большее тебя уже не хватает? — язвительно выдыхаю.

— А что? Тебе так хотелось большего? — сверкает глазами Тимур. — Только я продолжу не раньше, чем ты скажешь, что рада меня видеть!

— Больно надо, — скрещиваю руки на груди, — может, тебе еще и за окученную картошку спасибо сказать? За три боровка с половиной?

По уму, оно, конечно, надо было бы сказать “спасибо”, но…

А рожа не треснет?

— Нет, спасибо, — Бурцев с чувством собственного достоинства задирает подбородок, — ты меня уже поблагодарила, Кексик.

— Это когда?

— Как это когда? — Тимур саркастично закатывает глаза. — Когда мешком по голове треснула. Ты ж хотела, чтобы я увидел небо в алмазах? Я и увидел. Благодарю покорно. Пожалуй, работу продолжать не буду. Всю вашу оплату, боюсь, не вывезу.

— Я в этом даже не сомневалась, — ядовито кривлю губы, — известно же, что качки не умеют работать подолгу.

Вжик…

Кажется, я слышу, как лязгает брусок об косу Смерти — так убийственно на меня глянул Бурцев.

И в тишине, что повисла между нами, мне удается явственно расслышать голос Эльнуры Максимовны.

— Уже близко, бабоньки. Вон Танькина калитка. Щас мы энтого расхитителя уму-разуму-то научим!

— Наконец-то хоть кто-то его за яйцы взял! — слышу голос Тамары Прокофьевны, яблочницы с соседней улицы. — А то наш участковый месяц уже даже не чешется.

— А плювать нам на того участкового, — бодро и кровожадно откликается неопознанная мной бабулька, — мы и сами справимся. Максимовна, ружье сползло…

Вот блин!

Судя по этому приближающемуся гомону, моя нечаянная откровенность с соседкой по огороду кажется привела к тому, что все муханковские пенсионерки, на чьи картофельники залезали бомжи и алкоголики, воспылали жаждой мщения.

И…

— Бежим! — выдыхаю я и срываюсь с места, волоча за собой Бурцева. Он вроде и не упирается, но возражения все-таки находит.

— Дом в другой стороне.

— Да нельзя нам в дом, дурень! — рычу я шепотом. — Они ж туда и придут. Придут и порвут тебя на лоскуточки.

— За что?

— За всю похищенную с этой земли картошку! За три года вперед и тридцать лет назад! — шиплю, а сама торопливо срываю с петель дверей сарая висящий там замок. Оставляю болтаться на одной петле. Втаскиваю Бурцева внутрь, в колючий и пропахший сухими травами полумрак. Захлопываю дверь и замираю у тонкой её щели, наблюдая за входной калиткой.

Вовремя я!

Бабки именно в эту минуту к ней подошли.

— Поясни мне все-таки? Почему мы прячемся?

Несмотря на то, что Тимур все-таки стратегически переходит на шепот, я все равно страшно на него сверкаю глазами.

— Тише! Тебе что, очень хочется окучивать не только наш картофельник, но и всей деревни?

— Да ладно, — фыркает Бурцев, — это всего лишь несколько бабусек. Одна другой безобиднее. Как они меня заставят?

— Как как, а вон как. Видишь вон ту в фиолетовом платке?

— Ну?

— Так вот, приглядись, что она на хребте тащит. Видишь?

Тимур тихонько присвистывает и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не выскочить сломя голову из сарая. Ну как так можно-то? Бабки, конечно, глухие, но и мы совсем недалеко от картофельника. Скумекать, что вор ушел недалеко, мстительницы на пенсии как-нибудь смогут. Особенно, если он даст им улики.

— Ну, не боевыми же патронами у неё ружье заряжено, — бормочет Бурцев, понижая тон.

— Да уж лучше б боевыми, — бурчу я, — знаешь ли, когда тебе заряд соли по мягкому месту прилетает — совсем не обнадеживает, что ранение не смертельное. Потому что тебе ж потом стрелявшему в глаза смотреть. И прощения просить.

— Может, она промажет?

— Максимовна-то? Она на одно ухо глухая, а на глаза — дальнозоркая. Стрелять приноровилась. В прошлом году хвасталась, что сороку с десяти метров в башку бьет.

— Так и я могу похвастаться, — резонно сомневается Бурцев.

— Да, но ты не можешь потом эту сороку ободрать и суп сварить. А Максимовна драла.

— Да почему ты так её боишься? — весело шепчет Бурцев. — Признавайся, таскала из её огорода яблоки?

— Упаси боже, — содрогаюсь всем телом, — мы вообще с ней познакомились пять лет назад. Когда мама дом купила.

— И-и-и? — шепот Бурцева мягкий, вкрадчивый, коварный. Будто он совершенно точно чувствует, что я все-таки что-то недоговариваю. А я недоговариваю.

И в принципе можно было бы и промолчать, не выдавать эту позорную тайну, но почему-то именно с Бурцевым мой язык за зубами совершенно не держится.

— Ну-у-у, может быть, как-то ночью я и забрела случайно в её смородину, — бурчу я, — тогда еще забора не было, а у меня котенок убежал. Я там ползала, искала, а Максимовна…

Замолкаю, не особо желая договаривать дальше.

Зря на самом деле.

Потому что выясняется, что Бурцев жаждет подробностей.

И требовательные лапы-лопаты сжимаются на моих ягодицах.

— Ну и какую половинку тебе надо пожалеть, Кексик?

— Никакую. Все давно зажило, — выдыхаю, а у самой под веками уже немножечко плывет. Будто он впрыскивает как-то яд этими своими пальцами, что сейчас мне там все разминают.

— Уверена? — шепот Бурцева из таящегося плавно перетекает в охмуряющий, а пальцы снова и снова стискивают мою огромную попу. — А то мне вот кажется, что твоей попе это жизненно необходимо. А то она у тебя такая неприступная…

— Уймись. Они близко.

— Так я и не шумел, — фыркает поганец, и мой мир снова подергивается туманом. А вас когда-нибудь тискал за задницу самый бесячий мужик в вашей жизни? Поправочка — он делал это в наполовину заполненном сеном сарае? Когда за дверью в пятнадцати метрах разочарованные из-за отсутствия вора бабки решили устроить военный совет.

Боже… Поэтому я так люблю искать на попу приключений? Потому что она у меня — эрогенная зона? Это многое объясняет.

Там, за хлипкой дверцей метрах в пяти шевелится и излучает коварство грозный отряд бабок, вооруженных клюками и одним ружьем на пятерых. А я тут — плыву и уже почти дрыгаю ножкой.

Еще бы чуть-чуть пониже… О-о-о-о…

— Татьяна! — зычно рявкает Эльнура Максимовна. Кажется, у нас дома даже стекла задребезжали. Хороши у неё все-таки связки. Кажется, она даже хвасталась, что в её части, когда она подменяла прапорщика на построениях, некоторых свежих призывников комиссовывали. Раньше я не верила, теперь — не сомневаюсь.

— А вы чего тут взбаламутились, дамы? — моя маман выплывает на крыльцо, покручивая в пальцах тонкую свою сигаретку. — И почему именно на моем газоне? Уж