Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Книга 1. Ольга Леонардовна - Татьяна Васильевна Бронзова

Мария Павловна Чехова и Ольга Леонардовна Книппер в Крыму

1900

Глава четырнадцатая

Наконец-то они были одни! Даже в саду их никто не видел из-за высокого глинобитного забора. Когда Чехов купил этот домик, на его территории из всей растительности была лишь одна шелковица, а теперь здесь уже насажали и деревья, и кусты, и цветы, и даже инжир, дающий за год три урожая. Сам же домик был небольшой, из беленой глины, как большинство татарских жилищ, с продуваемой со всех сторон верандой и всего тремя небольшими, но очень уютными комнатами. Самую просторную из них занимал Антон Павлович. Окно выходило в сторону моря.

Как только они оказались одни на этой закрытой ото всех территории, их обоих охватила такая страсть, что ни о какой пьесе Чехов уже не думал. Почти все время они проводили в постели, купались в море и с аппетитом поглощали еду, которую готовила им татарка в летней кухне, стоящей в глубине сада. Оба были счастливы. Чехов ласково называл ее собакой. Он любил собак. Получалось, кто какую живность любил, таким прозвищем ее и наделял. Немирович называл ее кобылкой, потому что любил лошадей, Вишневский звал киской, так как был заядлым кошатником, а во времена ее первой любви с Дмитрием Гончаровым тот называл ее птичкой. Может быть, потому, что более всего любил птиц? Но Чехов пошел дальше. Он был единственным, кто менял эти ласковые прозвища в зависимости от настроения. Кроме собаки, она вдруг становилась то «змеенышем», то «лютераночкой», а то и просто «немкой».

– Мне не нравятся твои «змееныши» и «немки», – как-то обиделась она. – Не надо меня так называть.

– А что же мне делать, если я пригрел на груди немецкого змееныша? – рассмеялся Чехов.

– Ну а ты кто тогда? Русский гад?

– Однажды большой русский гад полюбил изящную немецкую змею, – тут же начал сочинять Антон. – Их поместили вместе в одном отделении дендрария в зоопарке, и русский гад был сразу сражен стройностью, гибкостью и проворностью немецкой красавицы. «Как же мне завоевать ее сердце?» – заволновался гад.

– Может, поделиться с ней вкусными кусочками курочки, которые успел припрятать во время завтрака? – подхватила рассказ актриса.

– Какой курочки? – захохотал Чехов. – Разве змеи едят курицу?

– А откуда мне знать, что едят змеи? А вот я сейчас от курочки не отказалась бы.

– А ну-ка, змееныш, ползи к своему гаду. Он тебя сейчас обовьет, задушит в своих объятиях, и не видать тебе никакой курочки, – притянул ее к себе писатель.

Время у них летело быстро. Единственное, что настораживало Ольгу, так это то, что к морю спускался Антон не каждое утро. Дом стоял на скале, и она чувствовала, как тяжело было ему потом подниматься по ступенькам обратно. Он часто останавливался.

– Иди вперед, – говорил он, явно не желая, чтобы она видела, как трудно ему дышать. – Я скоро.

Плавал он очень хорошо, но недолго. Утром море было еще прохладным, и Чехов осторожно заходил в воду, сначала обмывая голову и лицо, а затем уже с легким криком восторга окунался целиком и плыл навстречу ласковым волнам. Ольга любовалась им, стоя с огромным полотенцем в руках на берегу. Когда он выходил, она помогала ему вытереться насухо и только потом с наслаждением окуналась сама и заплывала аж до высоко выступающей над морской гладью скалы. Забравшись на самую ее вершину, Ольга махала Антону рукой и затем летела ласточкой вниз. Каждый раз Чехов с замиранием сердца следил, когда же покажется ее голова на поверхности, и порой нервничал. Выныривала она уже совсем недалеко от берега и снова приветственно махала ему рукой, а он при этом частенько грозил ей кулаком.

– Ты совершенно безрассудная собака, – говорил он, когда она выходила на берег. – Ведь там могут быть скалистые выступы под водой. Каждый раз заставляешь меня волноваться.

– А ты не волнуйся, – смеялась Ольга. – Я же не дурочка. Я сначала там все эти выступы обследовала. Я знаю, куда прыгаю.

– Какой же ты умный, немецкий змееныш, – целовал он ее. – И все-то он знает!

Так они проводили время до одиннадцати часов, а потом поднимались по ступенькам на дачу, где Фатима уже накрывала стол для второго завтрака.

Порой Антон рыбачил. Тогда он вставал очень рано и уплывал в море с одним из местных жителей на лодке. Ольга ждала их на берегу в бухточке. В такие дни она брала с собой на пляж что-нибудь почитать, но уже часов с десяти всматривалась вдаль, ожидая, когда же они появятся из-за скалы. Возвращался Антон всегда посвежевший, счастливый, с двумя, а то и тремя большими рыбинами, и радостно приветствовал актрису:

– Ждешь своего кормильца, верная собачка?

Но однажды они вернулись с огромным уловом скумбрий.

– Это было восхитительно, – восторженно рассказывал Чехов Ольге. – Сначала мы увидели стаю дельфинов. Представляешь?! Их было очень много. Штук двадцать, наверное… Они так дружно и высоко прыгали над водой…

– А я-то знаю, что они обычно так косяк гонят, – тут же подхватил хозяин лодки, не менее возбужденный от увиденного. – Я сразу туда… И точно! Скумбрия! Ее можно было прямо руками брать. Так что принимай, хозяйка, полную корзину рыбы.

Но в последние дни Антон чаще всего по утрам, когда Ольга уходила плавать, стал оставаться за письменным столом. Появилось вдохновение, и зарождающаяся пьеса стала вырисовываться на бумаге.

Так пролетели их две недели, и надо было возвращаться в Ялту.

⁂

Теперь, после Гурзуфа, просто так жить в одном доме и не быть вместе им было трудно. Днем и вечером они все время были на людях, но, встав на рассвете часов в пять, Ольга спускалась бегом к морю, до которого было около полутора километров, плавала в прохладных объятиях волн, а затем, набросив на плечи полотенце, бежала обратно и, пока Маша и Евгения Яковлевна еще спали, тихонько поднималась на второй этаж в спальню Антона. Лестница предательски скрипела. Она, еще тяжело дыша от бега, забиралась к нему под одеяло и тут же оказывалась в ласковых объятиях писателя. Тело ее еще держало свежесть моря, волосы, заплетенные в тугую косу, были влажными…

– Русалочка, – радовался ее приходу Чехов. – Собака моя хорошая.

Потом он провожал ее до лестницы, предварительно взглянув, нет ли там кого, и, если путь был свободен, она быстро спускалась и ныряла в свою комнату, дверь в которую была из столовой. Ступеньки при этом опять