Традиции & Авангард. №3 (6) 2020 - Литературно-художественный журнал

Монастырь святого Крысиана

Огромные валуны лежали тут и там на серой земле. Прямо перед собой Алекс увидел массивную стену ручной кладки. За ней – множество куполов и крестов. Он понял – это монастырь.

Прямо под стеной Алекс заметил монаха. Тот смотрел вверх – и уворачивался в разные стороны. С неба на него летели какие-то мелкие предметы. Он подошел поближе – на богомольца падали болты, запечатанные пакеты, какие-то вентили и другие обломки.

– Что это ты делаешь? – спросил Алекс.

Монах ответил, не отводя глаз от неба:

– Уворачиваюсь от космического мусора. Наказание мне за интерес к сингулярности и темной материи. Епитимья на год.

Алекс усмехнулся и направился ко входу в монастырь.

Ворота ему открыли две молодые монахини. На колокольне он увидел звонаря – мужчину. «Женщины и мужчины вместе», – подумал с диким удивлением.

В центре монастырской площади возвышался памятник. Это был человек с головой крысы. Его мускулистое тело вселяло ужас, а крысиная голова с открытой пастью – надежду и умиротворение.

Словно из воздуха перед Алексом появился другой монах и указал рукой:

– Тебе туда. Там убийца Нины.

Алекс пошел в указанном направлении и вскоре достиг маленькой хижины-кельи. Дверь ему отворил сгорбленный старец. Он был весь заросший седыми волосами и бородой, совсем как дед Жавю, только много старше.

Он уставился на Алекса. Буквально прошил его внимательным синим взором.

Старец проскрипел:

– Молитвами святого Крысиана приветствую тебя, кланяюсь тебе в любви и надежде.

Старец согнулся, коснувшись земли обеими руками, и застыл в таком положении, словно восточный йог.

Алекс не знал, что делают в таких случаях.

Он кротко молвил:

– И тебе привет.

Вошли в келью. Земляной пол, у стены спрессованная солома, вероятно, служившая старцу кроватью, на стене две мутные от старости иконы – на одной изображен был человек, несущий младенца-Христа через радугу, на второй – тот самый крысоголовый, памятник которому возвышался в центре монастыря.

Голос старца вдруг сделался детским, испуганным:

– Присаживайся, отче. Я давно тебя жду, – и снова склонил голову перед Алексом, словно для благословения.

Алекса что-то отвлекло. Там, в темном углу, в сене, что-то было. И оно шевельнулось. Старец увидел замешательство Алекса, хитро улыбнулся, сказал:

– Не бойся, отче, это мой сон. Обычно я ловлю их сразу, как приходит утро, но сегодня все утро я провел в молитве, ожидая тебя, и совсем про подонка забыл. Сейчас я это исправлю.

Старец наспех перекрестился и запел монотонно:

– Сон, сон, выходи да вставай на две ноги.

В сене снова что-то шевельнулось, зашуршало.

Старец усилил голос:

– Сон, сон, выходи да вставай на две ноги!

Под сеном завозилось, противно заскрипело, послышался стон. Старец перекрестился еще, закрыл глаза и закричал визгливо, в исступлении:

– Молитвами святого Крысиана, сон, сон, выходи да вставай на две ноги!

Вдруг сено полетело вверх, словно внутри него взорвалась небольшая бомба. Из него что-то вылетело, ударилось о потолок, и тут же к ногам Алекса упал окровавленный младенец. Он подслеповато смотрел по сторонам и тихо постанывал.

Дитя стояло на двух руках, а вместо ног от спины его тянулся длинный хвост наподобие русалочьего. Хвост постепенно стал разрываться на две части. Кровавое пятно под младенцем ширилось, он завопил пронзительно и страшно. Плоть противно трещала, хвост извивался. Дитя вскрикнуло последний раз – и притихло. Уродец возился в кровавой луже, тихо постанывая. Попытался подняться, но упал. Со второй попытки встал на отросшие только что ноги – и заулыбался.

Старец запричитал:

– Вот так, дорогой мой, вот так, маленький. Улыбайся, теперь можно, хороший мой.

Он осторожно взял младенца на руки, стал его укачивать:

– К нам в гости зашел, с двумя ножками ушел, к нам в гости зашел, с двумя ножками ушел…

И чем тише становился голос старца, тем более прозрачным становилось тельце младенца, пока совсем не исчезло. Старец вдруг упал перед Алексом на колени, воскликнув:

– Отче, благослови. Не знаю, что делать без силы твоей и слова твоего.

Алекс опешил, машинально положив руку на голову старца.

Тот молил, заливаясь слезами:

– Один ты все ведаешь, один ты видишь сквозь пространство и время. Во тьме пребываем, отче, и нет нам спасенья, – еще громче запричитал старец, тело его сотрясалось в рыданиях.

Алекс не знал, что делать. Он просто гладил седую голову.

Старец вдруг затих. С минуту лежал молча. Затем поднял лицо с колен Алекса, уставился на него красными от слез глазами. Покрепче обнял Алекса за ноги, положил голову ему на колени, но не уткнувшись в них, а набок. И испуганно, но твердо заговорил:

– Сегодня во сне мне явился ад, отче. И в нем я видел себя. Внешность моя была совсем другой, как это часто бывает во снах, но то был я. Представь себе бескрайнее серое небо. Однотонное, куда ни глянь. И такая же серая земля, сплошь безжизненный пейзаж – валуны да песок.

Посреди этого унылого мира стоит покосившаяся лачуга. Она вот-вот упадет, но адовым чудом еще держится. Окна выбиты, дверь валяется рядом, внутри лишь мертвый ветер и… я – в непрестанной молитве.

Там нет дня и ночи. Там всегда один и тот же момент в вечном повторении. Поэтому не кончается серость. Не кончается ветер. Не кончается моя молитва. Там, в лачуге, в серой мгле бесконечности, я молю Бога помочь мне. Мне хочется пить. Иногда я выхожу на поиски воды, но нахожу лишь песок, ветер и камни, как бы далеко ни ушел от своей лачуги.

Иногда там наступает некое подобие земного времени. В эти моменты вдалеке появляется человек – худощавый, невысокий ростом, один глаз его поврежден. Он спускается со скалы и направляется ко мне, вытянув руки, словно хочет обнять. Я точно знаю, он желает помочь мне. Настоящий Бог присылает его, а не тот, которому молюсь я, сглатывая песок пересохшим горлом. Но страх охватывает все мое тело, и я просто бегу, не разбирая дороги. Он идет ко мне, прибавляя шаг. Потом бежит за мной, что-то кричит, просит остановиться. Но я превращаюсь в ужас, я бегу, спотыкаясь о валуны, я падаю, оставляя кровавые сгустки на камнях и песке.

На фоне всеобщей серости кровь выглядит особенно яркой, словно не настоящей. И так повторяется несметное количество раз. Я бегу все быстрее, он остается где-то позади, падает на камни и плачет. Я тоже падаю, проваливаюсь в черноту и снова обнаруживаю себя