1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

и восточным христианством на запад, а также привязало территории, отвоеванные в прошлом веке у Польши, к центральным губерниям России. Это дерзкое предприятие, как покажет мое скромное повествование, началось за десять лет до 1837-го. Но 1837‑й – это решающий момент в данном процессе; возможно, он оказался важнее самого́ формального объявления о слиянии церквей. Если Хивинский поход на востоке закончился полным провалом, то «воссоединение» стало огромным успехом – пусть и не без своих сложностей.

Униатское наследие России

Обычно считается, что Реформация – дело западного христианства, однако она оказала заметное влияние и на Востоке. В ответ на вызов протестантов католическая церковь приступила к своему преобразованию, и дабы наверстать отданное новому сопернику старалась расшириться на восток за счет старого – православия. Тем временем православные иерархи в Речи Посполитой забеспокоились о том, что их церковь и паства отстают от более динамичных католической и протестантских церквей. Предчувствие кризиса, а также вмешательство константинопольского патриаршества в конце 1580‑х привели иерархов Речи Посполитой к решению о поиске компромисса с Римом. Результатом стала Брестская уния 1596 года – духовный союз, согласно которому часть восточнохристианских приходов сохраняла центральные элементы своей религиозной жизни (в частности, византийское богослужение и брак священников) в обмен на западную доктрину, и прежде всего папский примат и Филиокве (добавление к Никео-Константинопольской формуле исповедания, гласящее об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына). Из унии родилась новая конфессия, известная как грекокатолицизм, или униатская церковь.

В долгосрочной перспективе судьба унии зависела от превратностей политики. После разделов Речи Посполитой в 1772–1795 годах значительная часть ее территории оказалась под российской властью. Так Санкт-Петербург унаследовал вдобавок к римокатоликам и евреям множество грекокатолических приходов – приблизительно три миллиона душ. Под конец раздела Польши, во время революции во Франции, российская власть все более беспокоилась по поводу религиозной и политической лояльности жителей региона, подозревая новых униатских подданных в симпатии к Польше – особенно после восстания 1794 года. Результат – скоординированная кампания Екатерины II по искоренению униатской церкви. Православное духовенство при поддержке светских чиновников и полицейских сил рассеялось по униатским поселениям, призывая местных жителей принять православие. Не обошлось и без помощи армии. В итоге в православие формально перешли 1,6 миллиона человек, или приблизительно половина униатов, оказавшихся на территории Российской империи после разделов.

Однако еще до смерти Екатерины в 1796 году процесс воссоединения забуксовал. Кампания большего добилась в южной части, где сильнее историческая привязанность населения к православию, но столкнулась с препятствиями на севере, особенно в Белоруссии. Здесь униатская церковь пустила глубокие корни, и кампания не успела там толком начаться, когда императрица дрогнула. Сыграло роль и сопротивление местной элиты (класс помещиков и власти региона состояли из польских римокатоликов), и страхи, что дальнейшее обращение скорее осложнит раздел, чем приведет его к успеху. Следовательно, можно сказать, что обращение в православие в 1790‑х годах коснулось самых легких целей, оставив униатскую церковь практически нетронутой в Белоруссии и на Волыни, а также на территориях третьего раздела, которые перешли России позже. У преемников Екатерины возникли другие приоритеты, а униатская церковь в России перешла в XIX век в сравнительном мире и покое.

Количество униатов, униатских церквей и монастырей в 1827 году

Источник: Бобровский П. О. Русская греко-униатская церковь в царствование Александра I: Историческое исследование по архивным документам. Санкт-Петербург, 1890. С. 125.

Далее самым простым решением было бы просто сохранять этот мир. Православие объявлялось в стране «господствующей и первенствующей верой», но Российская империя была домом и для множества других религий – от лютеранства и католицизма на западе до ислама и буддизма на востоке. И с этой точки зрения униаты ничем не выделялись. Несколько десятков лет после 1790‑х годов существование этой церкви не вызывало вопросов – она даже процветала. Как показывает таблица, в 1827 году униаты представляли собой большую религиозную группу: 1,5 миллиона последователей, почти 1500 приходов и более 75 монастырей (базилианского ордена).

Начало процесса и его инициаторы

Однако перспективы униатской церкви в России стали мрачными еще до того, как в 1825 году Николай I взошел на престол. Уже при Екатерине самодержавие разрабатывало концептуальную основу для оправдания западной экспансии России, а именно – воссоединение земель Древней Руси. Поэтому захваченные при разделах Польши земли иногда называют «возвращенными из Польши губерниями», а Екатерина II оправдывала события 1794–1795 годов тем, что униаты не обращаются в новую религию – и вообще не обращаются, – но «возвращаются» к вере предков (невзирая на два века католицизма). Этот взгляд развивался в 1820‑х и 1830‑х годах. Благодаря новым тенденциям в исторической науке в основу данного нарратива лег принцип национальности – а также мысль о том, что украинцы, белорусы и русские являются одним народом. Триада министра просвещения Сергея Уварова («православие, самодержавие, народность» – см. главу 2) укрепила связь религии и национальности и потому для униатов имела особые последствия: их все чаще считали представителями русского народа, а значит, вполне естественно, что и исповедовать они должны русскую (то есть православную) веру. В 1820–1830‑х годах самодержавие укрепляло институциональные и законодательные рамки для «иностранных исповеданий» (неправославных, охватывающих более четверти населения империи), и в этом контексте стимулы для союза росли: альтернативой было бы мириться с постоянным существованием униатской церкви и ее укоренением в конфессиональном составе империи.

Имели важное значение и события внутри униатской церкви. Прежде всего речь о попытках духовенства восстановить византийские элементы богослужения, отпавшие в течение XVIII века. В Польше, особенно после Замойского собора 1720 года, униатская конфессия подверглась существенной латинизации, приближаясь к римско-католической норме и удаляясь от православия. Всего один пример, к которому мы еще вернемся: со временем большинство униатских священников стали сбривать бороду. Но с началом XIX века отдельные члены униатского духовенства усомнились в латинизации и стали отстаивать восстановление восточных элементов. Так началась борьба между «латинской» ориентацией, ведущей церковь к Риму, и восточной, направленной на воскрешение византийской традиции. «Ориенталистская» партия постепенно пробиралась на ключевые позиции в униатской иерархии, и, хотя она большую часть времени правления Александра I не получала особого отклика от правительства, с обращением императора к консерватизму под конец жизни определенные царские чиновники стало активно поддерживать дело «ориенталистов». За пять лет (1822–1827) произошел серьезный сдвиг, и самодержавие приняло ориенталистские реформы. Их кульминация – высочайший указ октября 1827 года, запретивший римокатоликам вступать в базилианский орден униатов и предусматривавший другие меры, «дабы предупредить на будущее время таковые отступления от правил Греко-Униатской церкви и утвердить в оной древние обряды богослужения». Существует не так много свидетельств того, что «ориенталисты» хотели объединить свою церковь с православием, – они, скорее, стремились к ревизантиезации исповедания, зашедшего слишком далеко в латинском направлении. Но их стараниями уже готовилась почва для более серьезных преобразований.

Главную роль в превращении реформы в союз конфессий сыграли три человека. Первый – это униатский прелат Иосиф Семашко, изначально состоявший в Римско-католической духовной коллегии, ведавшей духовными делами католиков обоих обрядов. Семашко, сын бедного униатского священника из Киевской губернии, тяготился преобладанием римского католицизма над греческим и латинизацией своей конфессии. Ободренный указом октября 1827 года и самим главой управления духовных дел, в ноябре Семашко обратился с призывом к укреплению униатов перед лицом римокатоликов. Этот документ считается краеугольным в воссоединении униатской и православной церквей. Семашко, по его словам, неустанно трудился в разных качествах ради успеха своего дела. В конце 1820‑х годов он просвещал важных чиновников в Петербурге в отношении униатов (в столице об этом знали мало) и участвовал в становлении центральных учреждений для управления униатской церковью – отдельно от римско-католической. Не раз, когда проект буксовал, Семашко вставал на его защиту и минимум дважды грозился обратиться в православие (чем лишил бы начинание главной поддержки внутри униатской конфессии). В 1833 году Семашко стал епископом одной из двух униатских епархий (Литовской) и на этой