Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера

Одна из самых печальных историй о писателях, записанных Митрохиным, касалась бывшего узника колонии по фамилии Переверзев. Он написал роман под названием «Где правда?», основанный на пяти годах заключения. Однако КГБ узнал о существовании рукописи после того, как Переверзев написал адресатам на Западе и съездил в Восточную Германию. За ним установили слежку, а двум агентам поручили сблизиться с ним и заполучить роман. Один из агентов, сам будучи профессиональным писателем, прочитал рукопись и втайне признал, что это блестящее произведение. Тем не менее агентам приказали внушить Переверзеву, что его книга никуда не годится и полна изъянов. Они посоветовали ему узнать мнение настоящего издателя. КГБ устроил так, чтобы и этот издатель дал разгромный отзыв. Пав духом под тяжестью критики со стороны людей, которые, казалось бы, должны были понимать в этом толк, Переверзев потерял веру в свой писательский дар и забросил роман.

Для самого Митрохина, когда он начинал кропотливую работу над собственным архивом, источником вдохновения по-прежнему оставались те, кто все же брался за перо. В особенности это касалось одного писателя, которому удавалось публиковаться. Председатель КГБ Андропов был буквально одержим Александром Солженицыным, особенно после того, как в 1970 году писатель удостоился Нобелевской премии по литературе. КГБ усердно пытался внедрить агентов в его окружение и даже отправлял ему письма с угрозами, замаскированные под послания от уголовников. Однако Брежнев проявлял осторожность, не желая предпринимать резких шагов против фигуры, пользовавшейся столь мощной поддержкой во всем мире.

Своим суровым обликом, пронзительными голубыми глазами и длинной рыжеватой бородой Солженицын походил на ветхозаветного пророка. И именно им он стал для Митрохина. Пожалуй, Солженицын сделал больше, чем любой другой человек, для того чтобы поставить под сомнение легитимность Советского Союза, что сделало его, возможно, самым влиятельным и значительным писателем двадцатого века. Он проложил путь, по которому попытается пойти и Митрохин — пророк, указующий дорогу сквозь пустыню.

31.

Пророк.

Понадобилось сто двадцать часов допросов без сна, прежде чем Елизавета Воронянская наконец сломалась. Ей было шестьдесят семь лет, и она не отличалась крепким здоровьем, но в течение пяти августовских дней 1973 года она держалась, находясь под стражей в «Большом доме» — управлении КГБ в Ленинграде. Она никогда не была замужем и большую часть жизни прожила как лояльная советская гражданка, пока к пятидесяти пяти годам не возненавидела советский режим с такой страстью и силой, которые могли сравниться разве что с ее любовью к классической музыке и чтению Агаты Кристи и Джеймса Джойса. Особенно сильно она возненавидела КГБ. Но теперь она оказалась в их руках. Изнуренная истощением и непрерывными допросами, она наконец открыла следователям, что секретная рукопись зарыта в саду на даче недалеко от города. Гэбисты тогда отпустили ее. Но она была сломлена. Чувство вины за то, что ее заставили признаться, вероятно, усугублялось тем, что она знала: она нарушила обещание. В течение многих лет она работала машинисткой и распространителем в подпольной сети самиздата. Она обещала сжечь доверенную ей копию рукописи. Но она побоялась, что эта копия может оказаться последней, и потому так и оставила ее закопанной. Теперь она оказалась в руках тайной полиции. Вскоре после освобождения соседка слышала, как Елизавета снова и снова повторяла, что она Иуда, потому что предала своих друзей. В конце августа, вскоре после освобождения, ее нашли повесившейся на темной, зловонной и извилистой лестнице своего дома.

В руках у КГБ теперь находилась рукопись, ставшая самым сокрушительным из когда-либо написанных обличений чекистского террора. Но было уже поздно. Их действия — и смерть Елизаветы — лишь ускорили ее публикацию и приблизили их собственный крах.

Годами Александр Солженицын тайно трудился над своим шедевром в секретном месте, которое он называл «Укрывищем» — на уединенном хуторе в Эстонии. На своей даче, прерываясь лишь для того, чтобы наколоть дров и спастись от тридцатиградусного мороза за окном, он чувствовал, как его рука движется словно сама по себе, будто нечто, сжатое в течение полувека, теперь распрямлялось под действием мощной невидимой силы. В период лихорадочного напряжения он написал еще одну книгу о трудовых лагерях. Но на этот раз это был не роман, а документальное разоблачение. В его основу лег его собственный опыт и свидетельства еще 227 человек, прошедших через эту систему.

Реальность лагерей долгие годы замалчивалась. Те, кто выжил в них, не смели говорить, а молодое поколение ничего не знало. Молчание само по себе было ложью. Но теперь им предстояло столкнуться лицом к лицу с правдой о чекистском терроре в виде рукописи, написанной Солженицыным. Предполагаемое название книги, «Архипелаг ГУЛАГ», казалось, указывало на созвездие далеких островов, разбросанных по всей России, где и располагались лагеря. Но она раскрывала, что помимо этих отдаленных форпостов, куда с глаз долой отправляли миллионы людей, существовал и гигантский механизм, который их туда доставлял, — механизм, о котором знали, но молчали: от судилищ, выносивших приговоры, до железнодорожных вагонов, увозивших заключенных на самые дальние окраины. Все опускали глаза, когда мимо проезжали эти вагоны, люди в которых задыхались от невыносимого зловония.

Правда об этой огромной империи заключалась в том, что она находилась вовсе не где-то далеко от обычной жизни, а существовала повсюду, даже совсем рядом с Москвой. Солженицын представлял ее как невидимую империю, наложенную на бескрайние просторы страны. Но ее можно было представить и как чудовище, взгромоздившееся на страну, чьим логовом была пещера на Лубянке, а щупальца проникали в каждую щель и каждый угол государства, питаясь жизненной силой народа.

Органы безопасности часто называли «органами» государства, как будто они были частью этого зловещего существа. Солженицын во время заключения заболел раком и стал думать о ГУЛАГе как об опухоли в теле страны, которая разрастается и пожирает все вокруг. Обилие подробностей в рукописи ошеломляло, но она была обвинительным актом не только против лагерей, но и против всей системы, частью которой они являлись.

Глазам читателя открывался ошеломляющий вывод. Чем еще был весь Советский Союз, как не одним гигантским ГУЛАГом? Одним огромным лагерем, в котором все люди оказались в ловушке.