Избранное - Кира Алиевна Измайлова

Рубашка ее моталась на ветке, прочее было не так уж скверно укрыто от дождя под раскидистым кустом, и Генри поспешил посмотреть в другую сторону, прикидывая, насколько еще простирается грозовой фронт, какова скорость ветра и не придется ли им ночевать под проливным дождем. Выходило, что не придется…

А дождь был теплый. Генри вздохнул и скинул куртку. Не так уж принцесса и не права, до реки еще ехать и ехать, а от них уже теперь несет так, что какой там зверь, человек, и тот учует за милю!

Он управился быстрее девушки, и когда та сунулась под навес – с мокрых волос капало, рубашка плотно облепила тело, а посмотреть у принцессы было на что, отнюдь не доска… Генри припомнил то, что успел увидеть краем глаза, и поспешил отвести взгляд.

– Держи сухую рубаху, – сунул он ей в руки смятый комок и отвернулся. – И вытрись, простынешь же!

– Не думаю, – отмахнулась она, но взяла тряпку, бывшую когда-то ее нижней юбкой. – Мне доводилось купаться в горной реке по осени, там вода холоднее… Можешь повернуться.

Эта рубашка висела на принцессе мешком. Генри присмотрелся к мокрой – стежки видны, аккуратные… это, выходит, она сама ушивала, что ли? Ясно, она, больше-то некому! На все руки мастерица, хмыкнул он невольно, и стряпать умеет, и шить… Поди, тоже скажет, что бальное платье не сошьет, но дырку заштопать или там по себе одежку подогнать сумеет! Положительно, воспитание настоящих принцесс заметно отличалось от того, о котором говорилось в сказках.

– Гроза скоро пройдет, – сказал Генри, чтобы избавиться от неловкости. Казалось бы: что такого, увидел-то он девушку, считай, со спины, ну, чуть боком, не разглядывал долго, а чувство все равно такое, словно за голыми девками в бане подглядывал! – Видишь, ветер какой… Потом опять солнце выйдет, обсушимся.

– Часто тут так? – спросила она, выжимая волосы. Толку от этого было немного: навес уже промок, сверху капало.

– В мае что ни день льет, – ответил Генри. – Сейчас, видишь, прерия еще цветет, это после дождей. К июлю уже совсем сухо станет, и уж до осени. А так… даже зимой грозы бывают, только сухие. Ветер страшенный, а воды ни капли. Знаешь, что, – сообразил он и сунул руку во вьюк, заблаговременно припрятанный от дождя, – глотни-ка! Тогда точно не простынешь, только…

Предупредить, чтобы была осторожнее, он не успел: принцесса взяла у него из рук флягу и хлебнула от души. Чуть поморщилась, но не задохнулась и глаза не выпучила, сделала второй глоток и отдала фляжку Генри.

– Хорошее пойло, – сказала она. – Мы почти таким грелись во время осады.

Монтроз в очередной раз потерял дар речи. Какой еще осады?..

– Муж был далеко, а к нашим стенам подступили… тогда еще не церковники. – Она словно услышала его вопрос. – Людей в замке оставалось мало, но хватало, чтобы оборониться. Вот с припасами было совсем плохо. Ранняя весна стояла, как сейчас помню, очень холодная. Выйдешь на стену – через несколько минут уже пальцев не чувствуешь, там и здоровому-то было несладко, а если впроголодь… никакой маг не поможет, а у Филиппа их было совсем мало, к тому же.

– А от крепенькой в глазах-то у воинов не двоилось? – не выдержал Генри.

– Может, и двоилось, – спокойно ответила принцесса. – Тогда добавляли, чтобы троилось: в таком случае можно не выбирать, цель в того, кто посредине, он настоящий. Не знал такого способа?

– Не слыхал, – усмехнулся он и тоже приложился к фляжке. Самогон обжег глотку, аж слезы выступили… А из крепкого матерьялу делали принцесс – только поморщилась ведь, даже закуски не попросила! – Значит, и тебе доводилось…

– Да, – сказала она. – Я была на стенах, как и все, кто мог держать оружие: старики, женщины и дети. Кто вовсе ничего не умел, был на подхвате.

– А ты? – Генри мотнул головой, отгоняя бредовое видение, в котором Мария-Антония ловко заряжала пушку. Интересно, были ли у них пушки в те времена? – Ну, в смысле, умела что-то?

– Совсем немного, – усмехнулась девушка. – Но не требуется большой сноровки, чтобы оттолкнуть осадную лестницу или сбросить вниз камень. – Она помолчала. – Нам повезло тогда, Филипп успел вовремя…

…Снова эти воспоминания не вовремя! Хотя когда им теперь настанет время? Это прежде можно было мечтать скрыться в каком-нибудь полузаброшенном замке, в обители из тех, что еще не отдались полностью вере в единого и непогрешимого, которые не выдали бы беглую принцессу… Да, укрыться там и год за годом перебирать в памяти крупицы воспоминаний. Вот только воспоминания эти от слишком частых прикосновений тускнеют точно так же, как тускнеет и истирается от касаний пальцев драгоценный металл в пальцах сквалыги. И уже не скажешь наверняка, настоящее это воспоминание или твоя фантазия, навеянная тишиной, скукой и одиночеством!

Это все Генри, усмехнулась Мария-Антония. Это он невольно наталкивает ее на мысли о прошлом. Что же поделать, если он так походит на людей из отряда Филиппа, от юнцов до убеленных сединами ветеранов? Филипп не любил придворных хлыщей, в его порубежной крепости не бывало пышных приемов и празднеств, жили просто и строго, бедно даже: деньги предпочитали тратить на укрепление замка, на припасы и обучение воинов, нежели на пустые увеселения. Ее это вполне устраивало: дома было все то же, слегка лишь замаскированное блеском драгоценностей – положение обязывало…

– Вот и все, – сказал вдруг Генри. Перехватил ее недоуменный взгляд и пояснил: – Гроза прошла.

И впрямь, тяжелые тучи, недовольно погромыхивая, уходили на запад, в воздухе остро и свежо пахло мокрой травой, еще чем-то, чем всегда пахнет после грозы, а в отмытом от жаркой пыли темно-синем небе раскинулась огромная радуга – Мария-Антония никогда не видела таких ослепительно-ярких небесных мостов, как называли их кое-где.

– Ого, – произнес Монтроз и тронул ее за плечо, показывая вверх.

Она подняла голову и распахнула глаза в полном изумлении: ей доводилось видеть двойные и даже тройные радуги, но такого переплетения Мария-Антония даже представить не могла. Далеко-далеко в глубь прерии уходила будто бы бесконечная анфилада залов, обозначенных гигантскими радугами от края до края равнины, а выше их, в рассеивающихся облачных замках, трепетали и менялись местами радуги поменьше, не такие яркие, почти прозрачные…

– Изумительно… – прошептала девушка.

– Ага, – неопределенно ответил Генри и почему-то нахмурился. – Не к добру это.

– Что же дурного в радугах? – удивилась Мария-Антония. – Правда, такое странное явление…

– Да оно тут обычное, – отмахнулся Монтроз. – Такие «коридоры» я всякую весну вижу, но именно что весну, а уже почти лето. Правда, и грозе такой сейчас идти не полагалось, а прошла же… Может, и