Ловушка - Полина Олехнович

Время шло, и с каждым месяцем, с каждым годом, становилось только хуже. Постоянные похищения, постоянное ожидание этого и ожидание возвращения, и страх, что я больше не вернусь — сделали меня нервной, раздражительной, замкнутой. Возвращаясь, я получала проблемы, созданные моим двойником, и не могла их расхлебать. От этого на меня нападала апатия, мне ничего не хотелось делать, все теряло смысл и интерес. Потому что все было  бесполезно — я ничего не могла изменить.

Бедные мои родители! Мало того, что эта гадина изводила и мучила их, так еще и я добивала своими срывами и депрессиями.

Совсем другое дело мой брат. Он рос на удивление умным, развитым мальчиком. Всех любил, всем улыбался, радовался жизни, был ласков и мил. Родители в нем души не чаяли. Он был их отрадой, их компенсацией за меня.

Как же я ему завидовала! Сердце сжималось и в горле застревал стон, когда я слышала, как они с мамой воркуют или  возятся с папой. Я так не могла. Хотела, но не могла.

Тварь, нагло использовавшая  мой облик, ненавидела Васю. Она вообще никого не любила. Мама очень расстраивалась из-за этого. Ей так хотелось, чтобы у нас была дружная семья.

А Вася, как и Алина чувствовал подмену. Он бросал проницательный взгляд  на девчонку и уходил прочь, а когда я возвращалась, он радостно меня обнимал. И мы играли, и щекотались, и валялись, и гонялись друг за другом. Жаль, что это было так недолго.

— Мам,  — очень серьезно говорил Вася, — тебе не кажется, что Дашу как будто заколдовали? То она заколдованная, как снежная королева, то опять наша Даша, милая и добрая.

Я же говорю, что он не по годам умный.

А потом мы переехали в другой город. И некоторое время они меня не трогали. Наверное, настраивали свое долбаное оборудование. Но все началось снова. Только теперь меня держали в ловушке гораздо дольше, порой по два-три дня. Видно, эта тварь неплохо уже освоилась в нашем мире.

Я сходила с ума в каменном мешке, стучала в стены, разбивая кулаки, кричала, срывая голос. Но им, понятное дело, было все равно. Я чувствовала, что скоро они вообще меня не отпустят.

От этого на меня навалилась депрессия. Да и возвращаться  к жизни было тяжело. Теперь Алины не было рядом, а в новом классе подруг я не завела. Кто смог бы вытерпеть эту тварь? Но мальчишкам она даже нравилась. Мужчины — дураки, любят стерв. Хотя она быстро  отваживала поклонников и снова оставалась в одиночестве, угрюмая и озлобленная.

Я ненавидела ее. Она испортила мою жизнь. Ведь у меня все в принципе могло быть неплохо. У меня хорошая семья, я вполне симпатичная, я умная и способная, у меня есть все, что нужно подростку: шмотки, гаджеты, развлечения. Но из-за нее  все летит к чертям.

В этом году отношения с родителями совсем испортились. Та гадина все время кричала, что ненавидит их, говорила страшные вещи.

А я злилась на родителей, особенно на маму, за то, что  со мной такое происходит, за то,  что я так страдаю,  а она не может понять,  не может  помочь.

Как-то я услышала разговор родителей.

— Мне, кажется, это не моя дочь, кажется, что у меня нет дочери, —    говорил папа хрипло, словно в горле стоял ком.

— У нее трудный возраст, — жалобно оправдывала мама.

— Мне тоже было четырнадцать, но я так себя не вел. Она  никого не любит…

Как мне хотелось вылезти из-под одеяла успокоить их, обнять, расцеловать! Но между нами пролегла слишком большая пропасть.

Однажды, просидев два дня в ловушке, я не выдержала. Мне было так невыносимо, что я задумала страшное — разбила кулаком зеркало над умывальником, взяла осколок и попыталась перерезать вены. Но оказалось, это очень больно и я сделала лишь неглубокий порез. На запястье выступила маленькая капелька крови. В ту же минуту в стене появилась дверь, и я, гадая, совпадение это или нет, вернулась домой по темному узкому коридору.

Я повторила то же самое и в следующий раз, и опять едва появилась кровь, меня отпустили. Боялись ли они, что своим самоубийством я сорву многолетнюю операцию? Возможно. Но  я понимала, что как только двойник полностью адаптируется, я им буду не нужна.  И до этого момента оставалось совсем недолго.

Битое стекло из моей ловушки все-таки убрали, но я находила гвозди, торчащие из стен, вырвавшиеся из матраса пружины, а потом просто стала носить с собой всегда коробку с лезвиями. Поэтому, когда меня в очередной раз изолировали, лезвия были при мне, и я резалась снова и снова.

Все ноги и руки у меня были в мелких порезах. Однажды мама это заметила и пришла в ужас. Она аж вся побелела. Потом, видно, совладала с собой, и долго со мной разговаривала. Не ругала, а именно разговаривала. А вечером еще и папа провел беседу.

Мне было жаль, что я их напугала, но вместе c тем, приятно получить столько внимания, стать антигероем дня.

На следующий день они пошли в школу поговорить с учителями, тем более моя подделка уже наделала делов: послала учительницу по физике.

Меня целых три дня не забирали. Видно, гадина проштрафилась.

 А потом забрали и опять надолго. Но нервы уже были на пределе, я не могла находиться в этом склепе не минуты.   Я достала лезвие и чиркнула по предплечью, не там, где режут вены, а с наружной стороны.  Только на этот раз  перестаралась — порез оказался слишком глубоким, кровища хлынула и не останавливалась. Я даже сама перепугалась.

Меня сразу выкинули домой.

Мама увидела меня в слезах и в крови.

— Дура! Дура чокнутая! — закричала она, за шиворот потащила меня в ванну, вылила полпузырька перекиси на порез и туго замотала бинтом.

«Мамочка, это ж я ради тебя, чтоб вернуться к тебе!» — хотелось мне крикнуть, но она бы не поняла.

Некоторое время мама металась по квартире сама не своя, бестолково переставляла и перекладывала вещи. Потом вдруг замерла на пороге моей комнаты.

— Я так больше не могу! — решительно объявила она.

Я услышала, что она звонит кому-то, договаривается. Спустя минуту мама снова появилась у меня в комнате.

— Так, у нас полчаса, чтобы добраться до психолога. Не успеем, не примут — все занято.

С целеустремленность и решимостью выпущенной стрелы она потащила меня и Васю к автобусу, мы проехали несколько остановок в мрачном молчании, вышли