Куколока - Владимир Васильевич Радимиров

— Не пойду я никуда! Братья плохие, они меня забижают!

— Цыц, болван! — рявкнул на него Улад. — Тебя никто здесь и не спрашивает! Пойдёшь, как миленький, а не то выпорю так, что ляжки на горбу загорятся!

И он плётку дураку показал, чем напугал его страшно. Уж чего-чего, а порки Куколока побаивался, ибо поколачивал папашка олуха прям нещадно.

Перестал дурачок от испуга плакать, вытер он сопли со слезами и замолчал.

— Вот и ладно, — сказал успокаивающе батяня, — А кроме братьёв, царевен ещё пошукаешь. Царевны, они красавицы — у-у-у! Нравятся тебе девахи красивые, дундук?

— Не-а, — покачал головой тетёха Бронебой, — Я их боюся. Они надо мною смеются…

— Хэх! — усмехнулся князюка. — Святая душа… Бабу ещё не знает…

И добавил ханжески:

— Прости мне, господи, окаянный мой грех, что посылаю я этого дурачка на верную смерть! Да уж иначе поступить я не могу — чем я его пропитаю, чем прокормлю?..

Наконец, заявляются они в палаты белокаменные, и просит Улад приставуче, чтобы пропустили его к царю. Дарилад был занят, но когда узнал, что охотник-розыскник опять сыскался, то немедленно приказал он претендента этого к себе впущать. У него там было какое-то совещание важное с князьями да с боярами, но ради спасения своих дочек царь дела все пока оставил.

Заходят Улад-выпивоха с испуганным Куколокою в тронную залу, глядь — царь-батюшка грознее тучи на троне своём восседает, а повдоль стен за столами сановники государевы сидят и помалкивают. Как узрел Дарилад князька-аутсайдера с отпрыском его неудатым, так ажно рот от изумления он раззявил, а брови его полезли на самый лоб.

— Это кто же из вас царевен искать пойдёт? — вопросил он не очень громко, — Кто охотник?

Поклонился ему в пояс Улад, а потом стоявшего словно дубина сына он схватил за шею и, превозмогая его сопротивление, кланяться царю заставил.

Из среды сидящих бояр послышалось лёгкое похохатывание.

А Уладка улыбнулся царю натянуто и отвечал ему так:

— Не извольте это… как его… а — казнить, ваше величество, только мой младшенький сынок, свет стал быть Бронебоюшко, изволил поискам доченек ваших послужить… Прошу любить его и жаловать!.. Нам бы это… того-этого… как его… деньжат маленечко и завалящего какого-нибудь конька, да к нему бы справу…

Дарилад в последние месяцы вовсе даже не смеялся, а тут поглядел он на эту уморную пару, да вдруг как пырснет в кулак. А потом пальцем на Куколоку он показал и расхохотался уже громогласно. Ну и, естественно, боярская камарилья тоже повторила ужимки свово господина: так они там заржали, что стёкла в окнах задребезжали.

Да и как им было от смеху-то удержаться, ежели более потешного вояку, чем Куколока, трудно было даже и представить. Не, ростом и статью был он вполне ладен, волосы он имел русые, а глаза голубые-голубые, только вот выражение его рожи совсем уж казалось ненормальным, и сразу было видно, что это стоит дебил.

Узрел бедный сумасшедший, что попал он чёрт-те куда, вырвался он тогда из рук Уладовых и принялся по зале той метаться, вопя при том и визжа. Тут уж царь так захохотал, что бороду кверху даже задрал и по пузу себе руками забарабанил.

Насилу папаша Улад словил, наконец, сынка своего метавшегося. Прижал он его к себе и стал по возможности успокаивать, пока тот выл что-то нечленораздельное и трясся как в лихорадке…

Отсмеялся царь Дарилад, повытирал слёзы с глаз и приказал всем угомониться, а потом посурьёзнел враз, да и говорит:

— Ну что же, твоё сиятельство князь Улад, разтак твою за ногу, за то что меня ты потешил, я тебя прощаю, а то уж было на плаху за дерзость хотел было я вас направить…

Улад сызнова чего-то заблеял и стал царю низко кланяться, а тот усмехнулся криво и делово продолжал:

— Так и быть — пускай твой дурак отправляется ко всем чертям. Только коня я ему не дам, ибо добрыми конями я не разбрасываюсь. А насчёт деньжат… Подойди-ка сюда.

Уладка засеменил к трону на полусогнутых, и, подбежав, согнулся аж в три погибели, а Дарилад руку вперёд вытянул и… дулю под нос ему сунул.

— Вот тебе деньги, пьяный обалдуй! — грозный царь ухмыльнулся. — На пропой твоей души у меня одни шиши!

Все князья и бояре сызнова хохотом там грянули, а растерявшийся Улад не нашёл ничего лучшего, как дулю царскую поцеловать, чем новую волну ликования пустил он по рядам.

— Вот чего, — через времечко успокоившись, резюмировал Дарилад, — При всех лучших людях я обещаю: коли идиот Куколока и впрямь дочек моих спасёт, то я любую из них в жёны ему отдам и передам ему вдобавок… всё своё царство! На то даю я моё твёрдое царское слово!

И добавил уже будничнее и суровее:

— А теперь пошли вон! И не смейте мне на глаза больше показываться, покуда дочери мои любимые тут не окажутся!

Ухватил Улад задубевшего от страха Куколоку за бока и к выходу беднягу поволок, то и дело его пиная. А как очутились они на дороге, то показал папаша сыну направление куда-то на восток и продемонстрировал ему свою плётку, чтобы тот был сговорчивей.

Вздохнул тяжко бедный малый, да и потопал, понурив голову, невесть куда, а Улад домой облегчённо зашкандыбал пойлом своим, как водится, упиваться.

А Куколока шёл-шёл себе по дороженьке ухоженной, шёл-шёл, да и проголодался. Припасов никаких у него с собою ведь не было, а подпитывать свои силушки как-то всё ж было надо. А тут он смотрит — яблоки в саду за плетнём в глаза шибко бросаются. Сами красные такие, наливчатые, огромные, так в рот-то ему и просятся. Перемахнул умишком увечный через плетень, яблоки румяные рвёт да их жрёт, ибо живот у него аж весь подтяло.

Но не успел он их съесть даже пару, как появляются там два здоровых амбала, которые на вора тут же нападают, и принимаются его по чём зря дубасить…

Насилу бедолага-дурак из цепких их лап вырвался. Кинулся он бежать без оглядки, да так, что засверкали аж пятки, и по те поры он бежал, покуда деревеньку эту треклятую не миновал.

Ну, Куколока дурак дураком, а морда у него осколком: допетрил он как-то умишком своим небогатым, что явно-то красть не надо. Достиг он под вечер следующей уже деревни, дождался в кустах тёмного времени, а затем в сад богатый нагрянул и употчевался втихаря самыми сладкими плодами: яблоками, сливами да грушами.

Нажрался там аж до пуза!

И, ему на счастье, собаки