Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

С зимой повенчанному, с ее водой.

Тебе там нравится? Там хорошо?

Зачем ушел ты? – Я не ушел.

Вот длится солнца горячий круг,

Вот длится сердце – тук-тук.

Я шлю за море, за много верст,

Немного света, улыбки горсть,

Щепотку взгляда, ломоть руки —

Тебе, стоящему у той реки.

Я убаюкаю, уберегу

Твое стояние на берегу.

«Как такое с тобой могло случиться —…»

Как такое с тобой могло случиться —

Слово недоброе, сердце, судьба, ключица?

Слышишь мой тихий голос, молитвой полный?

Ты теперь только то, о чем я помню,

То, что трогала, грела, кутала в одеяло,

Соединяла с собой, от себя отделяла,

Прятала ото всех в стихотворной речи,

Не отпускала, но отпустила в вечность.

«Был мне раньше пречистый пруд…»

Был мне раньше пречистый пруд

По колено, теперь – по грудь,

Там отныне другие пьют.

Не ходи туда, сил не трать

На ночь глядя или с утра,

Это я тебе – как сестра…

Эх, да что там с сестры-то брать! —

Я тебе – настоящий брат.

Вот уже столько лет подряд

Время с нами и так, и тик.

Льется небо за воротник,

Ты мне шлешь журавлиный клик,

Я в ответ кликну мышью, лишь

Я одна слышу эту тишь,

Когда ты, не касаясь крыш…

«Взвали на плечи грузное вчера…»

Взвали на плечи грузное вчера,

Пусть запирает первый гололед

Твои следы, жужжит внутри пчела

И производит стихотворный мед.

Ложись всей тяжкой грустью на кровать,

Без снов и снега наступает год,

А все и впрямь – трава, трава, трава,

Так набивай кириллицею рот,

Спеши сказать «люблю» и «навсегда»,

Назвать все вещи, полные красот.

Пусть обитает водная среда

В стихах про слово, что уже вот-вот.

«Если ты спросишь о том, что я знаю о феврале —…»

Если ты спросишь о том, что я знаю о феврале —

Комната, книжная полка, чай на столе.

Знаю, как студит, кружится, хрустит, рассыпается снег,

Мысль переходит в явь, затеваясь во сне.

Пару слов подберешь и бросаешь на произвол

Русской речи, с деревом спорит ствол.

Только войдешь – привет и пора идти —

Ночь проглотила ломоть циферблата от двух до пяти.

Дальше – лишь тишина, не сдвинуть с места.

И хорошо, никому не друг, никому не-веста.

«Надвинь на брови северные сны…»

Надвинь на брови северные сны,

Чтоб схорониться от других увечий,

Так много раз дожил ты до весны

Пред тем, как навсегда в сугроб улечься.

Среди заполонивших сны картин

Что было, не было на самом деле?

Слоняешься по комнате один,

Никто тебе кровати не постелет,

Не улыбнется и лица овал

Не повернет, не позовет обедать.

Всех тех, кого когда-то целовал,

Ты предал.

«Нет теперь никого вокруг…»

Нет теперь никого вокруг,

Кто бы твой залечил недуг,

Тот, с кем в воду, огонь, по ком

Слезы льешь. За семь верст пешком

Не ходи за ним, эй, постой.

Отведи себя в дом пустой,

Ты теперь всему голова,

Вынимай из тела слова,

Строй их в долгий, короткий ряд,

Пусть они с тобой говорят.

«Взаперти от болез-невзгод…»

Взаперти от болез-невзгод

В своей комнате тычет в «Ворд» —

Каждый сам себе жив и мертв,

Каждый сам себе – кот.

Скажет слово и вложит в уши,

Жжет глаголом и сам же тушит,

Сам себе наливает в кружки,

Каждый сам себе – Пушкин.

«И вот на целом свете никому…»

И вот на целом свете никому

Ни друг, ни брат, родной земле – не пахарь.

Ты горько пьешь, поскольку жизнь – не сахар,

И тратишь свои дни по одному —

На месяцы, на зимы и на годы.

В промозглой темноте кому угодно

Ты говоришь, и речь твоя не врет,

Когда слова не попадают в рот.

Фарид Нагим

Фарид Нагим родился в 1970 году в селе Буранном Оренбургской области. Работал грузчиком, слесарем механосборочных работ, журналистом. Служил в Советской армии, окончил Литературный институт. Печатался в журналах «Литературная учеба», «Дружба народов», «Октябрь». Автор романов «Танжер» и «Земные одежды». Лауреат премий «Москва – Пенне», «Русский Декамерон», журнала «Дружба народов» и премии Ивана Петровича Белкина. Пьесы шли в театрах Германии, Швейцарии и Польши. Живет в Москве.

Все есть, и никого нет

Повесть

Вечер. Туман. Море еле освещено. Самый свет далеко-далеко. Изредка кричат чайки, словно бы хохочут, потерянно, с истеричной гомосексуальной интонацией.

– А вы, простите, кем доводитесь умершему? – вдруг приблизилась соседка, обдала таким же, как и сама, постаревшим и каким-то бесполым парфюмом.

– Так, приятельствовали.

– Обратите внимание, барышня рядом с Круковякиным – любовница покойного, – не удержалась старуха. – На двадцать лет моложе! Даже не скрывает публичность связи. И деньги, говорят, пропали.

На том краю стола звонко постучали вилкой по бутылке:

– Теперь уже можно сказать, что Виктор Борисович – великий русский писатель!

– А ведь сын городской алкашни, – снова прошептала старуха. – Дырки