Традиции & Авангард. №2 (13) 2022 г. - Литературно-художественный журнал

Сплошная жизнь дана, как белая бумага.

И было мне пятнадцать лет.

И похорон своих я ждал, не понимая,

Зачем конверт пустой, зачем к исходу мая

Не принесли мне весть, что я умру.

Бодлер и Эдгар По легли не слишком тонко

На самолюбие здорового ребёнка.

Я не сыграл красивую игру.

Я не читал их впредь и вырос – вот расплата.

Нет версий, кто во мне увидел адресата,

Да и узнать побаиваюсь, – там

Настолько белое в графе осталось поле,

Что просто тьма!.. Судьбе я сдался поневоле —

И с той поры не верю я смертям.

И сам не открываю бандероли.

«Книга пахнет солнечным осадком…»

Книга пахнет солнечным осадком,

Пылью и июльским табаком.

Никогда не говорит о сладком —

Это видно по твоим закладкам,

Вложенным в желток её тайком.

У неё и позвонки, и мясо,

И она реальнее вдвойне,

Чем рябой и душный запах кваса

И любая истина в вине.

Вне страниц шумит одна трава лишь, —

Может быть, и существуешь ты,

Только если книгу открываешь,

Телом переняв её черты.

«Помнят вены мои, что они становились твоими…»

Помнят вены мои, что они становились твоими,

Что корнями, речными путями впадали в твои,

А потом ужимались и делались будто сухими,

Остывали, дрожали, просили тебя: напои,

Дай механике прежней работать на благо истока,

Пусть пружина качает ресурсы, которые дашь…

Но давление падало. Строчка кончалась жестоко.

Кардиологи охали. Пульса не вёл карандаш.

Вот в стихах, как в палате, валяется сердце нагое.

Но лечение не применяется к ритмам чужим.

Нет покоя мне в артериальном приёмном покое,

Потому что не вместе мы в нём тишину ворожим.

Ильдар Абузяров

Ильдар Абузяров родился в Горьком в 1975 году. Окончил исторический факультет Нижегородского государственного университета имени Н. И. Лобачевского. Публикуется в журналах «Нижний Новгород», «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов», «Новый мир» и других. Автор нескольких книг прозы, в том числе «Осень джиннов», «Курбан-роман», «Хуш», «Мутабор». Лауреат Новой Пушкинской премии и премии имени Валентина Катаева.

Корабль Тесея

Фрагменты романа

Глава 2. Данаи

1

Здесь, пожалуй, пришел черед рассказать о первом этапе моей любви, когда привлеченный плоским картонным изображением девушки-танцовщицы, я подошел к дверям бара «Трибунал», из которых так и несло вселенским загулом. А еще этот гул в ушах, гул проспекта, гул беснующейся толпы, гул подземки, гул в наушниках, будто ты заперт в бочке, выброшенной в море, или в ларце с прочным замком.

Непрестанное сплошное эхо: тысячи голосов, крики с улицы. Не то шепот, не то клекот, который получается, если приставить стакан к стене одним концом, а другим к уху. Абракадабра непонятно как оказавшихся за твоим столиком людей. Кто они, что им нужно, что пытаются втолковать тебе сквозь туман, почему пытаются заговорить именно с тобой?

До какой сути моей внутренней бездны стараются докопаться?

Что им промычать в ответ, что сказать, прежде чем пучина времени и событий поглотит их и меня окончательно? Белый накачанный «бык» несет через зал на своей спине красавицу, похищенную с барной стойки. Игровые автоматы проливаются золотым дождем. Пять коров в ряд – и посыпался звон монет.

– Вот выиграю, – говорит забулдыга, – и поеду с телкой в Европу.

– Ты не выиграешь.

– Почему?

Ответ очевиден. В баре «Пьяный койот» телки танцуют прямо на барной стойке. У одной из девушек на плече, на тончайшей коже, татуировка. На китайской азбуке этот иероглиф означает «Я – шлюха». Так над ней прикололись в Китае, где она прошлым летом подрабатывала моделью. – Девушка, вы знаете, что написано у вас на плече?

– Нет.

– Тогда лучше сотрите.

– Почему? – приближает губы к уху.

Мне хочется поцеловать их. Схватить и написать на гладкой поверхности ее тела новые иероглифы любви. А старый кусок кожи выдрать.

2

Текильщица, что кружит от посетителя к посетителю, предлагает мне выпить прямо с ее гладкого живота. Она вооружена ковбойскими шляпой, сапогами, кожаным поясом и патронташем рюмок «шотов». Дерзкий взгляд, как дуплетом в упор. Бутылка крепкого алкоголя в кобуре.

– С кожи, текилу?

– И соль с лаймом, – зеленые глаза сверкают из-под полы шляпы.

– Это как писать иероглифы водой на земле.

– Так будете пить? – не понимает молодая нимфа.

Вопросы и ответы, которые совершенно не важны в масштабах не то что вселенной, а даже одного Невского проспекта, с его Национальной публичной библиотекой, на полках которой пылятся «Диалоги» Платона и «Поэтика» Аристотеля. Так чего ради мы вообще открываем рот и перекидываемся мнениями с этим важным господином, который подсел ко мне и подливает из бутылки вино? Пей молча, дружище. Твои слова ровным счетом ничего не значат.

– Любовь и ненависть – две стороны монетки, – рассказывает кто-то про свою девчонку. – Была у нас какая-то любовь, а теперь монетка упала другой стороной, и любовь превратилась в ненависть. Одна маленькая вещь пойдет не так, и все… Понимаешь?

– Любовь относительна, – отвечаю банальностью на банальность, – но самая интенсивная из переживаемых эмоций. Обычно тех, кого мы любим, мы и ненавидим. В отличие от посторонних прохожих на улице… Вот на тебя и твои истории мне абсолютно наплевать… Понимаешь?

Сумма общих знаний. Многие, не только мы с тобой, лишь перебирают знаки или наборы устоявшихся символов, как кусочки пазла или костяшки домино. Повторяют их за другими, лишь бы не молчать.

– Мне на тебя, в общем-то, тоже с высокой колокольни, приятель…

Даже шутки и ругательства здесь клише. Набор пошлостей, которые не принадлежат тебе и легко перетекут из твоей сумы в суму другую. Тут редко услышишь что-то по-настоящему оригинальное и ценное.

– Ну же, дружище, докажи мне, что ты не запрограммированный биоробот, – подзываю я к столику поющего одиночку в караоке, чтобы спеть что-нибудь вместе.

– Тебе нравится «The End»? Обожаю Джимми Моррисона. «This is the end, beautiful friend, – напевая, предлагает песню мой случайный знакомый. – This is the end, my only friend. The end of our elaborate plans».