Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

— Империя, Сашка! — гаркнул он с порога. — Мы всем покажем! Запомни мои слова!

Дверь за ним закрылась, и я наконец перестал улыбаться.

В зале остались только свои и столичные гости, которые не спешили уходить из-за Кати.

Глеб Дмитриевич сидел за столом. Шувалов стоял у окна, заложив руки за спину. Ломов расположился у двери с видом человека, который привык прикрывать выходы. Ярослав подпирал стену рядом с кухней и старательно делал вид, что у него всё прекрасно, хотя получалось паршиво. Екатерина села в кресле у камина и сложила руки на коленях, как прилежная ученица, только сжатые кулаки выдавали напряжение.

Я стоял посреди зала, и улыбка наконец сползла с моего лица. Держать её больше не было сил, и я не стал пытаться.

Первым заговорил Шувалов.

— Александр, — сказал он, не оборачиваясь от окна, — я старый солдат. Я видел, как люди улыбаются через боль. И я видел, как… как Екатерина ведёт себя, когда что-то случилось и она пытается это скрыть.

Он повернулся и посмотрел на меня пронзительным взглядом.

— Ты бледный как полотно. Левая рука висит плетью. Екатерина весь десерт просидела так, будто на иголках. Ярослав вернулся из кухни с лицом человека, которого окатили холодной водой. И одна из твоих официантов куда-то пропала посреди вечера.

Глеб Дмитриевич перестал крутить бокал и поднял глаза на меня.

— Что произошло, боярин? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни светской вежливости, ни застольного добродушия. Говорил воевода, привыкший получать доклады после боя.

Я оглядел собравшихся, а потом взглянул на столичного гостя.

— Я расскажу вам только из уважения к Екатерине, которая мне сильно помогла. Идёмте, — сказал я. — Лучше один раз увидеть.

Я пошёл к кухне, и они двинулись за мной. Варя, Тимка и Матвей уже стояли у входа — бледные, как полотна. Матвей судорожно мял в руках чистый фартук, не решаясь поднять на меня глаз, а Тимка, наоборот, во все глаза пялился на мое плечо, будто пытался осознать увиденное. Они то и дело переглядывались с Ярославом, безмолвно спрашивая: «Что теперь будет?». Официанты в углу и вовсе замерли, стараясь не отсвечивать и лишний раз не дышать.

Ярослав открыл дверь кухни и посторонился, пропуская всех внутрь.

Кухня выглядела так, как я её оставил. Мы с Екатериной убрали самое очевидное — подняли сковороду, собрали осколки посуды, но пол рассказывал свою историю лучше любых слов. Бурые разводы на камне, которые не оттирались мокрой тряпкой. След волочения от центра кухни к кладовке. И мой окровавленный китель, скомканный в углу, о котором я забыл в суматохе.

Шувалов остановился перед ним. Ткнул носком сапога в окровавленный рукав и посмотрел на меня.

Матвей, зашедший следом, вдруг резко отвернулся к окну и прикрыл рот ладонью. Тимка сделал шаг вперед, жадно вглядываясь в пятна на полу, будто пытался по ним восстановить ход драки. Варя так и осталась в дверях, вцепившись пальцами в косяк.

— Угрюмый, — позвал я.

Угрюмый вышел из тени у дальней стены, подошёл к кладовке, отодвинул засов и распахнул дверь.

Марго лежала на полу, связанная, с кляпом во рту. Из рассечённого виска натекла лужица крови, смешавшейся с засохшей карамелью на лице. Глаза были открыты, и в них горела такая злоба, что Тимка отступил на шаг.

Первые секунды никто не говорил. Потом Щука выдохнул сквозь зубы и шагнул вперёд. Лицо у него побелело, скулы заострились. Он смотрел на Марго, и в глазах его было то, от чего люди переходили на другую сторону улицы.

— С моей земли, — выдавил он, и голос его звучал так, будто горло перехватило удавкой. — Эта сука с моей земли. Я за неё поручился. Я её привёл.

Он сделал ещё шаг к кладовке, и я понял, что если его не остановить, Марго не доживёт до допроса. Щука сейчас был готов убивать и плевать ему было на свидетелей.

— Щука! — рявкнул я. — Стоять!

Он замер, но кулаки не разжал. Его трясло. Взгляд был стеклянный, упёртый в одну точку на шее Марго — туда, где билась жилка.

— Боярин, — прохрипел он, не глядя на меня. — Это мой косяк. Я эту гниль привел, я и вычищу. Дай мне минуту.

Он сделал ещё шаг. Матвей, стоявший рядом, шарахнулся в сторону, потому что от Щуки сейчас веяло смертью.

— Назад, — я шагнул ему наперерез, игнорируя боль в плече. — Мёртвая она бесполезна. Она знает заказчика. Если свернёшь ей шею сейчас — значит, работаешь на того, кто меня заказал.

Щука от моих слов дёрнулся, моргнул, и безумие в глазах начало отступать, сменяясь осознанием.

— Я… не работаю, — выдавил он. — Я за тебя, боярин. Ты знаешь.

— Знаю, поэтому оставь ее. Она живая нужна.

Тихон кивнул, выдохнул сквозь зубы и отступил назад.

Ратибор стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и молчал. Он просто смотрел на Марго тем спокойным оценивающим взглядом, каким бывалый воин осматривает пленного. Потом перевёл глаза на меня, на повязку, проступающую под рукавом, и чуть заметно кивнул — то ли мне, то ли своим мыслям.

— Профессионально работала, — сказал он ровным голосом. — Стилет, удар в шею, момент выбрала верный. Кто-то её хорошо натаскал.

Шувалов стоял неподвижно, глядя на связанную убийцу. По лицу его трудно было что-то прочитать, но я заметил, как он чуть сдвинулся, заслоняя собой Екатерину. Рефлекс старого вояки — прикрыть своих, даже когда опасность уже связана и лежит на полу.

Глеб Дмитриевич смотрел молча. Он был гостем в чужом доме. Ему хватило ума не лезть с советами.

— Это заказ, — сказал я. — И мы разберёмся, чей, а сейчас её нужно убрать отсюда.

Ломов уже справился с первым шоком и выпрямился, расправив плечи.

— Я забираю её. Пошлю за усилением и закрытой каретой. Допросим в Управе по всей строгости.

— Давайте сами, — встрял Ярослав, подавшись вперёд. — У меня ребята есть, быстрее расколют.

Ломов резко повернулся к нему.

— Самосуда не будет, — отрезал он, и в голосе начальника стражи зазвучал металл. — Я только что получил это место за то, что закон в городе работает. И ломать его на следующий же день не