Шальная Крада - Евгения Райнеш

Поймать вытьянку? Кому такое в голову придет? Ее вообще никто никогда не видел, только вой и слышали…

Словить орунью, сделать снадобье, торжественно отдать Чету, пойти под его начало в рать. Он, конечно, орать будет, как оглашенный, может, ремнем разок вытянет. Но если Крада доставит вытьянку при всем честном народе, то придется сотнику признать, что она ходила биться и на «одноручку», и в палочном бою тренировалась. Рвалась в «пластуны», но Чет все больше толкал в «липки».

Пустил он будущую весту на ристалище по просьбе батюшки, чтобы «шалость выбила»? Значит, ему ответ за ее жизнь придется держать. А если сотник примет Краду официально в ученики ратая, то она сможет в бою с какой-нибудь особо опасной нелюдью искупить неоправдавшиеся надежды перед односелитьчанами.

Последние попытки доказать самой себе невероятную глупость этой идеи вспорхнули упитанными сизыми голубями, да и вылетели в окно. Крада даже несколько раз взмахнула руками, чтобы хоть одну добропорядочную мысль ухватить, но не преуспела.

Разве раньше не водилось в лесу всяких чудов-юдов? А они с девчонками все равно в чащу бегали, хоть взрослые и предупреждали. Крада лес вплоть до соседских Гнилушек, которые раскинулись по его другую сторону, как свои пять пальцев знала. Выучены все деревья, где есть большие дупла — спрятаться при опасности. И тропки потаенные, и коварные овраги, и каждого из трех Богун Упасов, деревьев смерти, Крада чуяла за версту. Они ядовиты настолько, что отравляют даже землю, в которой зацепились на отдых корнями. Очень смертоносные деревья, но неповоротливые. От них легко убежать.

И в то же время, если с умом подойти, то и страшный яд Богун Упасов можно обратить на пользу. Вот батюшка специально собирал отравленные листья деревьев смерти, высушивал, в труху молол. Если совсем чуть-чуть добавить такого порошка в микстуру, то прекрасно лечится застарелый кашель: яд Богуна наружу вытягивает всю мокроту, не дает внутренностям заживо сгнить.

Все полезно, говорил батюшка, что в яви создано. Только нужно приложить руки и голову.

Крада подумала его словами: утро вечера мудренее, и оставила окончательное решение на момент, когда проснется. Ей все равно нужно завтра из Заставы куда-нибудь уйти, якобы в храм, пока не решится поведать односельчанам о своем сегодняшнем позоре. В крайнем случае, найдет и похоронит покойника, чтобы вытьянка заткнулась.

А сейчас очень хотелось спать. Даже свечу не стала зажигать, добро зря не переводить, скинула на пол вестовскую черницу и нырнула под одеяло. Раньше, когда батюшка жив был, Крада спала на печке за занавеской. Зато сейчас заняла его кровать и роскошествовала. Даже летом не снимала душную и мягкую перину, страдала от жары, но не уступала. Так она ей нравилась.

Провалилась то ли перину, то ли сразу в сон — не поняла. А только моргнуть не успела, как совсем близко раздался тихий вздох. Открыла глаза… А на постели сидит Досада!

— Вот ты ж, — прошептала Крада. — А я думала, что после требы ничего не остается…

Протянула из-под батюшкиной перины руку схватить ладонь подруги, но пальцы прошли сквозь пустоту.

Блазень. Ну и то хорошо. Все-таки проросла к ней Досада хоть и блазенью бледной.

— Я скучала…

Досада улыбнулась:

— А зачем под одеяло спряталась? Опять натворила чего?

Подруга и при жизни всегда разговаривала насмешливо. Потому что старше была, наверное. Сама же Досада, когда Крада обижалась, смеялась: «Крадушка, у тебя такой вид забавный, что волей-неволей улыбаться начнешь». И в смех опять кидалась: «Ох, этот взгляд твой, когда сердишься, и щечки пухлые…» И вновь заливалась. Очень ее веселило, если Крада выходила из себя.

— Ты не знаешь? — спросила Крада.

Блазень пожала плечами.

— О какой именно из твоих глупостей?

— Меня из Капи выгонят, — пожаловалась Крада.

Хотела сказать, что из-за нее, но вовремя прикусила язык. Блазени-то что с того?

И сама Досада ей ничего не была должна. Они все знали, какой конец ждет. В отличие от остальных людей не гадали, не мучились — как и когда по Горынь-мосту в Навь перейдут. Веста сгорит в чистом пламени, всю себя на удачу оставшимся пожертвует, а не будет страдать от неизлечимой болезни или перевариваться в желудке у зверя. И землей ее не засыплет, и злой тать ножиком не пырнет. Потому что как только исполняется ей семнадцать лет, переходит она на жизнь в Капи, и там до требы ее оберегают сами боги и их наместники — капены. А до этого доглядывают жители ее селитьбы, только там всякое может случиться, и будет ли девка вестой — бабка надвое сказала.

— А, это… — Досада покачала головой. — И поделом тебе. Знаешь, что истерикой меня с того берега выдернула? Что ж ты не смогла отпустить, Крада?

— Скучаю, — призналась. — И хочу говорить с тобой. Слушать сказки…

— Ты хочешь? А мне каково?

Досада осеклась.

— А, — сказала, махнув рукой. — Чего уж там. Как наши? Следующей, кажется, Злобу определили? Она должна была раньше, мне вместо нее пришлось…

Крада пожала плечами:

— Меня выгнали почти сразу, как ты на требу взошла. Откуда мне знать?

Досада кивнула:

— Хорошо, я для тебя поспрашиваю. Интересно же?

Крада воодушевилась:

— А ты можешь подсмотреть секретное? Верно говорят, что у Недуги случилась тайная любовь?

Досада приподняла руку, сложив палец для щелчка, поднесла ко лбу девушки, но тут же, вспомнив, расстроенно опустила. Теперь-то уж отвыкнет от своей прежней привычки: раздавать щелбаны на каждый нездоровый вопрос Крады. Сама же Досада сплетница была еще та, сколько они за этот год косточек остальным вестам перемыли. И не только вестам.

— Постараюсь, — сдалась блазень.

Досада вдруг побледнела, пошла волнами, спешно проговорила:

— Я еще не могу… долго…

— Жалко, — шепнула Крада вслед растворяющейся блезени. — Ты приходи, как сможешь

И Досада кивнула.

Крада проснулась утром с ясной головой и легким телом. Набухающие вчера синяки исчезли. Ноги, руки и бока не ныли. Выворачивающая душу боль за Досаду осталась в ней чистым облачком сожаления. Только прозрачное предчувствие чего-то хорошего волновало легким ветерком, ласкало просыпающуюся душу.

— Доброе утро тебе, Досада! — возникло стойкое и спокойное ощущение, что она все еще тут.

Крада подскочила к бадье, плеснула в лицо согревшейся со