Волков. Велесова ночь - Валерий Пылаев

— А я — с удовольствием послушаю, Владимир Петрович. — Горчаков изобразил учтивую улыбку. — Полагаю, моим друзьям тоже не терпится узнать, какие тайны вы можете скрывать — да еще и в столь юном возрасте.

— Боюсь разочаровать милостивых сударей, но должен признать, что мне… скажем так, чуть больше лет, чем они могли бы подумать. И мои тайны, к сожалению, весьма небезопасны.

— Вы смеете нам угрожать⁈ — сердито проворчал кто-то с дальнего конца стола.

— Что вы. И в мыслях не было. — Я покачал головой. — Всего лишь считаю своим долгом предупредить, что подобное знание может дорого обойтись. Ведь речь пойдет уже не о рядовом политическом заговоре.

— Рядовом? — переспросил Горчаков. — Вы говорите, будто о чем-то совершенно обыденном.

— А разве это не так? Вы на своем веку наверняка участвовали в десятках и сотнях дворцовых интриг — включая те, о которых любой из здесь присутствующих может только догадываться. — Я для пущей убедительности прошелся взглядом по притихшим аристократам напротив. — Знать играла в эти игры испокон веков. Так давно, что правители уже успели привыкнуть к мысли, что порой на все это следует смотреть сквозь пальцы. Разделять, властвовать и не придавать слишком уж большого значения неосторожным словам. И даже поступкам.

— Может, и так. — Горчаков сдвинул брови — видимо, не ожидал, что я полезу в настолько тонкие материи. — Однако сейчас все куда серьезнее, чем обычно. Его величество не оставит нас без внимания, а рассчитывать на милосердие канцлера не стоит тем более.

— Именно так, ваша светлость. Я сам не сказал бы лучше, — кивнул я. — Такие, как я — это уж не политика, а нечто иное. Тот, кто сейчас скрывается под маской князя Геловани, уничтожил многих из нас. И едва ли остановится, пока не доведет дело до конца. И все, кто сейчас хотя бы услышит, что я скажу, рискует не только положением, достатком или свободой. Малейшая ошибка — и все закончится. — Я опустил ладони на стол. — Вас и ваши рода не будут судить за измену отечеству, а просто уничтожат.

— Что ж… Должен сказать, что ожидал чего-то подобного. С вами или без вас — какая, в сущности, разница? Наш противник умен, коварен и жесток. И он определенно не из тех, кто станет щадить своих врагов. Однако не сомневайтесь, друг мой. Сегодня здесь собрались достойнейшие из достойных. Лучшие из представителей благородного сословия, каждому из которых я доверяю, пожалуй, даже больше, чем самому себе… Впрочем, если среди вас вдруг появились желающие покинуть наше общество, — Горчаков снова спустил дужку очков на самый кончик носа и недобро ухмыльнулся, — не смею задерживать. Каждый сам вправе выбирать. Мы затеваем поистине безумное предприятие, и куда лучше отказаться от него сейчас, чем в тот день, когда от вашей решимости будет зависеть не только наша судьба, но судьба отечества.

Предложение, конечно же, было в чистом виде фигурой речи. Риторической уловкой, единственной целью которой Горчаков подразумевал еще больше убедить меня в надежности будущих соратников. И сидевшие по соседству с его светлостью тут же нахмурились и закивали, всем своим видом демонстрируя преданность общему делу.

Кроме одного.

Полный господин рядом с шефом вдруг оперся ладонями на стол и поднялся. Медленно и как-то неуверенно, будто его мучил приступ подагры, или удивленные и строгие взгляды соратников вдруг обрели неиллюзорный вес, буквально придавливая и заставляя сесть обратно. Но его благородие мужественно превозмог всеобщее осуждение и даже смог выпрямиться.

— Что ж, милостивые с-судари… Вынужден п-признать — все это зашло с-слишком далеко, — проговорил он, заикаясь чуть ли не на каждом слове. — И если уж нам действительно г-грозит подобная опасность — мой долг как главы рода в п-первую очередь подумать о семье. Вы должны меня понять!

— Разумеется, друг мой, — негромко отозвался Горчаков. — Я уже говорил и не поленюсь повторить — каждый вправе сам выбирать собственную участь.

— Благодарю, благодарю ваша светлость! — Толстяк неуклюже двинулся к выходу — спиной, спотыкаясь и кланяясь через каждую пару шагов. — И еще раз умоляю меня простить, судари! Разумеется, наша встреча останется в тайне!

— Полагаю, этого вы не предвидели, не так ли? — усмехнулся я, когда дверь за отступником закрылась. — Боюсь, теперь…

— Да. Вы совершенно правы. К сожалению. — Горчаков подался вперед, отыскивая взглядом Скавронского. — Леонид Павлович, могу ли я попросить вас?..

Тот кивнул и проследовал к выходу. Молча, без лишних вопросов или уточнений — никто из оставшихся за столом в них не нуждался. В отличие от того, кто только что сбежал на улицу. Беднягу ждал печальный урок — важный, полезный, но, к сожалению, последний в его жизни.

А меня ждала беседа.

— Более чем убедительно, — вздохнул я. — Но, полагаю, без этого не обойтись.

— Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Вы ведь сами говорили, что мы все здесь рискуем. — Горчаков снял очки и положил их на стол. — Прошу вас, Владимир Петрович, приступайте.

И я приступил. Теперь, когда его светлость перестал изображать добродушного старичка и явил свое истинное лицо, мне почему-то стало легче открыться самому. И рассказать все — с самого начала. Обстоятельно, неторопливо и в подробностях, опуская разве что совсем замысловатые детали вроде моих путешествий между мирами — особенно первое. К делу они, можно сказать, не относились, зато вопросов бы вызвали немало.

А этого, похоже, хватало и так. Благородные господа напротив то таращили глаза, то хмурились, то принимались накручивать усы, а порой даже набирали в легкие воздуха, чтобы наброситься на меня с требованиями уточнить… или вовсе обвинить во лжи. История о древних чароплетах, хранивших Русь еще с незапамятных времен, изрядно напоминала сказку, а предоставить доказательств я, конечно же, не мог никаких. И пусть появление в Петербурге колдуна и его подвиги основательно подправили привычную картину бытия, суровые главы родов уж точно не успели стать легковерными.

Зато они хотя бы нашли в себе силы слушать, не перебивая. То ли от любопытства и желания поскорее узнать подробности, то ли исключительно из одного лишь уважения к авторитету Горчакова. Сам же его светлость сидел с абсолютно непроницаемым лицом. Закрылся так, что я так и не смог