Ловушка с зелёным забором - Рихард Глацар

У нас на нарах выступает Руди Масарек:

– Всего нас сейчас человек семьсот. На той стороне чуть больше двухсот, и здесь, в первом лагере, не полные пять сотен. А знаете, сколько из пятисот умеют еще со времени службы в армии обращаться с оружием? Мы подсчитали, получилось немногим больше сорока.

– Ты сказал, два маленьких ящика с ручными гранатами, примерно шесть автоматов и один пистолет для Курлан-да? Я думаю, этого едва хватит на пять минут.

– Стоп, стоп. – Штанда Лихтблау, зашедший к нам на нары в гости, останавливает Ганса. – А на что бензин, целая цистерна и бензоколонка? Одной тряпки, если ее облить бензином и поджечь, да нескольких продырявленных канистр – при такой погоде этого хватит на пол-Треблинки. Жаль, что я уже не увижу, как она будет гореть. От гаража до бензоколонки не больше пятидесяти метров. Я должен о них заботиться, сказал мой добрейший начальник. Ну, так я о них и позабочусь. Это будет мое сольное выступление – огромный факел в память о моей жене и моей дочери… – У Штанды моравско-остравская манера рубить слова. При этом видны его крупные сильные зубы. Не поймешь, не то он улыбается, не то собирается во что-то вцепиться зубами.

Так случилось, что в те дни бригада, которая заботится о чистоте во всем лагере и особенно о безупречном состоянии всех новых сооружений, снова работала совсем рядом с валом.

– Ну-ну, вшистко ту спшонтач – всё тут вычистить, вы, сукины дети! Приготовьтесь – зайд берайт! Пшиячеле, гаверим, друзья! В следующий понедельник! Иди сюда с граблями! Начнется в четыре вечера! Всё тут вычистить и выровнять! Сигнал – ручная граната! Прендшей – быстрее с носилками! Всё поджечь! – Бригадир уборщиков кричит на идише и на польском. Если из второго лагеря слышно: «Выковыривай кости», то и они должны услышать нас через вал.

Наконец с той стороны приходит ответ:

– Поняли!

Со связками веток на спинах в лагерь возвращается бригада «маскировки». Чем ближе мы подходим, тем больше зловонное дыхание лагеря вытесняет смолистый аромат веток. Когда колонна, спотыкаясь, спускается к рельсам, мы слышим доносящиеся из лагеря крики и выстрелы. Мы незаметно закапываем то, что предназначалось для наших, в песок. Когда мы проходим мимо ворот во второй лагерь, всё уже тихо. По дороге мы узнаём, что случилось. Они расстреляли всю бригаду лесорубов за спекуляции с украинцами. Интересно, Кюттнер только сейчас обнаружил, что украинцы носят в чайниках вовсе не воду, или он что-то чует?

Ворота во второй лагерь наполовину приоткрываются.

Эсэсовцы приказывают нам занести туда связки. И вот я пересекаю границу жуткой мастерской смерти. Если мне суждено остаться здесь, то только до послезавтра. Перед нами появляется группа людей, и я вижу Цело. Он загорел, похудел, но все еще статен. Все здесь одеты в лохмотья. Цело молча улыбается мне. За ним видно каменное здание с остроконечной крышей. Это, видимо, вход в газовые камеры. Так, значит, «труба» заканчивается не прямо у входа, а не доходя до него. Мне кажется, что позади здания я вижу рельсы. Это и есть решетка, на которой сжигают мертвых? Дорога ко входу в здание идет слегка в гору. Песчаная почва хорошо утрамбована. По обеим сторонам – деревья, словно это – аллея. Повсюду зеленые газоны, клумбы, обложенные разноцветными камнями, и песчаные тропинки, пепельно-серые и желтые. Тут появляется еще одно знакомое лицо: Адаш, бывший бригадир из «барака А», кричит Цело и остальным несколько слов на идише, так чтобы мы все могли его понять:

– Чего вы ждете, всё ведь готово или еще нет?

2 АВГУСТА 1943 ГОДА

В воскресенье, когда после обеда нет работы, мы выносим одеяла на аппель-плац, чтобы немножко полежать на солнышке. До сих пор ничего подобного не было. Кто-то попробовал, и вот уже на всем аппель-плаце лежат люди. – Как ты думаешь, может, нам вытрясти одеяла?

– Ты что, рехнулся, приятель? На одну ночь? Давай ложись и отдыхай.

– Ну, после завтрашнего дня у нас будет достаточно времени, чтобы лежать и отдыхать.

– Вообще-то нам следовало бы сегодня подвести баланс. Сколько всего людей здесь убили?

– Секундочку. Когда мы приехали, они уже уничтожили двести, может быть, даже триста тысяч. В первые месяцы темп был высоким: в один день «обрабатывали» десять тысяч, на следующий – пять, потом – пятнадцать.

– И как долго продолжался этот темп?

– Мы приехали десятого октября. Во второй половине декабря поток эшелонов прекратился. Потом в январе прибыли завшивевшие эшелоны из Гродно, Бялыстока, а в марте – роскошные с Балкан. За ними – эшелоны после восстания в Варшавском гетто, а под конец – остатки из каких-то других лагерей, в основном бродяги и цыгане.

– Это тысяч шестьсот…

– Теперь добавь двести—триста тысяч до нас, вместе получается больше восьмисот.

– Я думаю, больше. Не забудь, иногда они привозили в одной партии и по тысяче, а то и больше.

Карл, который до сих пор лежал на животе, переворачивается и оглядывает весь аппель-плац, пеструю смесь грязных одеял, полуголых тел и бритых голов:

– Значит, это всё, что осталось от миллиона человек. После утренней переклички Кюттнер посылает бригаду «маскировки» на дровяной плац. Мы должны работать там вместо колонны лесорубов. Сюда пригоняют еще людей. Среди них и Роберт. Вдоль забора, как всегда, патрулируют охранники с автоматами через плечо. Иногда они громко переговариваются с охранниками на сторожевой вышке на нашем конце лагеря. Время от времени какой-нибудь эсэсовец обходит дровяной плац, кажется, для того только, чтобы выполнить приказ Легавого, отданный после инцидента с лесорубами. Многие из эсэсовцев сейчас в отпуске. К тому же очень жарко. Почва, газоны и деревья высохли, даже утро не приносит прохлады. К середине дня жара растет, и лагерь погружается в вялую истому. Но под ней кроется взволнованное напряжение.

Спереди, от дороги, идущей вдоль эсэсовского барака, слышно отдаленное тарахтенье. Приезжает подвода, запряженная лошадью, чтобы вывезти мусор после уборки, и сразу же наша пила застревает в бревне. Теперь телега стоит перед входом, непосредственно у склада боеприпасов. Они грузят «мусор», на этот раз вместе с взрывателями.

– Люди, я вас прошу, делайте что-нибудь, тащите что-нибудь, пилите, нельзя, чтобы вы просто так стояли! – Кляйнманн взволнованно ходит среди нас взад и вперед и заставляет всех работать, так что мы не можем заметить, когда подвода трогается с места.

Через какое-то время до нас доходит известие, что гнездышко уже опустело. Наш связной – Люблинк, который работает где-то на пересечении между