Легенды квилетов - Оливия Невельсон

Козуми уставился в блеклые холодные рыбьи глаза, прямо в огромные черные зрачки. Окруженные прозрачной радужкой, они напоминали темные камешки на дне прозрачной горной реки.

Никто не учил юношу обращаться к духам – давно прошли времена, когда при каждом племени жил шаман. Мать его и вовсе в них не верила, в колдовство только, но и оно, по ее словам, добра людям не приносило. Козуми вырос человеком, твердо стоящим на земле, для которого магия и чудеса существовали лишь в отцовских сказках.

Никогда он не сможет себе объяснить того, что случилось в тот день у реки. Как, посмотрев в глаза позволившей себя поймать рыбе, он понял, что нужно делать? С чего решил, что это сработает?..

Да только опустил Козуми лосося обратно в реку и пошел к дому. Мать при виде него раскрыла рот, но так ничего и не сказала. Поцеловал ее Козуми в щеку, взял копье, нож да туесок из кедровой коры – в него нить с иглою кинул.

С тем и ушел, слова никому не сказав.

* * *

До этого момента ему и в голову не приходило нарушить приказ вождя, а сейчас Козуми про него и не вспомнил. Первым делом отправился он к океану, долго шел вдоль него по самой кромке леса, пока наконец не оказался в землях, племени не принадлежащих. Вышел на пляж, зарыл нож с туеском в песок возле приметного мшистого валуна, подошел к воде и, сжимая в руке копье, поплыл. Никогда прежде не делал Козуми ничего подобного, но отчего-то знал: все получится.

Не только людские законы нарушил Мэтво – против самой природы пошел, и она ему этого не простила.

Недолго барахтался в волнах Козуми – выплыла ему акула навстречу, даже скалиться не стала, сама под удар подставилась. Чуть не утонул он, пока к берегу ее волок.

Распотрошил он акулу прямо на прибрежном песке, вырезал печень и в туесок убрал. После осторожно взял тело на руки и бережно отнес к воде, зашел с ним по грудь да отдал волне. Не просто так умерла большая рыба, знает океан, что с ней делать.

Козуми очистил себя от крови и пустился по лесу в обратный путь. Доро́гой он набрал ящериц, лягушек и жаб – ловить их было без надобности, сами в руки прыгали. Последней нашел возле упавшей ели ядовитую змею. Без страха протянул ей руку, обвилась змея вокруг его предплечья, язык выпустила и зашипела тихонько. Неведом был язык животных Козуми, но подумалось ему, что змея шепчет: «Правильно делаешь».

На закате он вернулся к реке. Лосось продолжал плавать между камней и при виде Козуми снова подплыл к берегу. Тот осторожно вынул рыбу из воды, положил на берегу и, не давая себе времени на раздумья, принялся потрошить еще живою.

Срезал мясо с костей, вынул икру, печень, сердце и даже глаза. Все это он проделал с большой осторожностью, стараясь не наносить рыбе лишних повреждений.

Когда Козуми закончил, змея сама подставила голову под нож – один взмах, и соскользнуло обезглавленное тело с руки. Вырезал он у змеи все мясо и положил в разверзнутого лосося. Заместо рыбьей икры поместил икру, добытую из ящериц. Глаза поменял на жабьи, сердце – на взятую у акулы печень, а ту, что лососю принадлежала, подменил лягушачьей.

Долго работал Козуми и все ему казалось, что мертвый рыбий глаз опять на него косится, пристально за всем наблюдает.

Зашил Козуми рыбе брюхо и снова опустил ее в воду. Полежал лосось на дне, а потом раз – плавником дернул. Опустилось прозрачное рыбье веко, скользнуло по жабьему глазу да снова приподнялось. Задергалась рыба, песок вокруг себя взбивая, да поплыла к деревне, на Козуми даже не обернувшись.

А он остался стоять на берегу. Раздулся его лосось, раздобрел, была рыба как рыба, а стал гигант, которого издалека видать.

Как завидят такого рыбаки из деревни, непременно уловят, а потом вождю преподнесут по праву старшего. Будет у Мэтво роскошный ужин.

Жаль, одного он не узнает: что приложил к этому руку Козуми, племянник Луты-убийцы, брат несправедливо обиженной девушки.

Да оно и к лучшему. Довольно в племени об их семье дурной славы.

* * *

Козуми вернулся домой с рассветом. Мать еще спала, а Пета сидела на пороге, накинув одеяло на плечи, провожала ночь взглядом красных от усталости глаз.

– Напугал ты нас, братец.

– Нечего вам больше бояться.

Пета взглянула на него в непритворном ужасе:

– Что ты натворил, Козуми?!

– Ничего против воли духов. Или богов, сам не знаю. Не бойся, не ходил я в деревню.

Сестра поежилась, плотнее кутаясь в одеяло.

– Не врешь? Мама, когда ты за копье схватился, так растерялась, что и остановить тебя не посмела. А к ночи в деревню надумала идти, решила, что ты Мэтво пошел убивать и… – Голос ее оборвался, Пета быстро отвернулась, смахивая слезы.

Козуми устыдился. Присел рядом с сестрой, крепко обнял и сказал:

– Мне жаль, что я вас так напугал. Клянусь тебе, сестрица, и близко я к Мэтво не подходил и не подойду больше. Не понадобится.

И рассказал Козуме сестре о том, что сделал. Ни одной живой душе больше о том не поведал, даже матери, а Пете во всем признался.

Слушала его сестра, широко распахнув глаза да живот беспокойно поглаживая. Когда Козуми замолчал, Пета подбросила дров в костер и крепко задумалась.

– Вот, значит, как… Не знаю, братец, что напугало меня больше: что Мэтво решился нас извести или что ты у меня шаманом заделался.

– Не во мне дело, – убежденно произнес Козуми, – это все лосось, веришь ты или нет. Правду говорил отец: наше дело – дары у морей да рек забирать и в ответ им кланяться. Загордился Мэтво, хозяином себя возомнил, вот и получил по заслугам.

Пета глубоко вздохнула, помялась, что было ей несвойственно, и тихо спросила:

– А что будет дальше, ты знаешь?

– Конечно, – улыбнулся он, – я же великий шаман. Встанет эта рыба Мэтво поперек горла, как я и пожелал. Похоронят его со всеми почестями да выберут вождем Сикиса. А потом перед нами устыдятся, в деревню вернуться попросят. Давно пора, истосковалась мама по людям – как отца не стало, не мила ей сделалась наша уединенная жизнь. Да и ребенку твоему лучше в деревне расти. Не спорь, Пета, а на меня взгляни. Пусть он с