Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

– Хэл, – позвала мать откуда-то издалека. А он зачарованно смотрел на коричневый кожаный саквояж, пытаясь сосредоточиться на рисунке под крокодила. Разумеется, саквояж был сделан из кожзаменителя, пусть и качественного, – за стоящую кожу пришлось бы отстегнуть кругленькую сумму, но мама всегда говорила: заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами. Хэл крепко сжал ручки саквояжа потными дрожащими пальцами. Ему было нехорошо. – Хэл!

Очень нехорошо.

Она легонько толкнула его в плечо, хотя сама скоро едва бы до этого плеча достала. В шестнадцать Хэл вымахал неожиданно и очень быстро. Мать не раз говорила ему, что все, что он получает из питания, идет, увы, в рост, но не в мозг. Хэл смиренно и дурашливо улыбался. Он не смел возражать.

– Хэл, очнись уже! Наша очередь.

Она шагнула к кассе, Хэл – тоже. Он подтащился ближе и лег локтем на стойку. С него пот лил градом, с лица можно было пить. Мать недовольно покосилась. Хэл выпрямился.

– Доброго дня, мэм, – сказал кассир в окошке за мутным стеклом. Он был черным, как безлунная ночь, с черными же блестящими глазами и черными с проседью волосами.

– Доброго дня. Нам два билета до Принстона на ближайший рейс.

– Хм, что ж. На ближайший? – он пожевал губами, посмотрел на расписание под стеклом. – Ближайший… да, мэм, вам крупно везет. Всего через четверть часа будет рейс от «Грейхаунд».

– Четверть часа, замечательно.

– Билет на багаж?

– У нас только одна небольшая сумка. Хэл, покажи, будь любезен.

Он слышал все как сквозь вату, но единственное, чего хотел бы, – доползти до ближайшей скамейки и, распластавшись по ней, как библейский змей по ветви перводрева, закрыть глаза и забыться. Он все прокручивал в голове вчерашний день и то, как на той экскурсии он был словно околдован.

Какого черта он пошел туда, куда ему было нельзя?! Он должен был вернуться домой к четырем. Он должен был открыть дверь своим ключом, зайти, повесить ключ на гвоздик и помочь матери с уборкой, или готовкой, или один дьявол знает с чем еще, а вместо того она щелкнула пальцами, и он потащился за ней в кафе. Сказала бы – и он бы в ад за ней спустился. И в какой момент он заметил ее? Когда? Хэл легко мог бы назвать его. Он прокручивал его всю ночь в памяти, лежа без сна у себя в комнате, и смотрел в потолок, глядя, как микроскопические частички пыли кружат в плавном танце перед глазами. Хейли.

– Эй, братишка? – позвал его кто-то.

Но он был уже далеко от автобусной станции и провалился в воспоминание внутри воспоминания, как в сон внутри сна.

Музей Моррисона, белый дом в три этажа с колоннами в колониальном стиле. Хэл стоял где-то позади всех, глядя на экспозицию местных минералов и медовый прозрачный янтарь под стеклом с крохотными скелетиками птиц и ископаемых динозавров внутри – поразительные находки. Хэл – один из самых высоких парней в их школе, поэтому ему было видно издалека. А она была у самого стекла, перешептывалась с подружками. Девчонки шумно прыскали, перебивали своим смехом и своими улыбками мисс Кирби, их учительницу. Хэл взглянул на темноволосую девушку лишь раз, просто чтобы знать, от кого столько шума. И мир стал зыбким, как если смотреть на все с разогнавшихся качелей. Сплошь мешанина из цветов и размытых предметов. Он узнал, что это была его Хейли. Он не мог больше злиться на нее за то, что она шумит.

– Мисс Флорес! – громко сказала мисс Кирби. – У вас есть чем поделиться со всеми нами? Какие-то ценные мысли?

Ребята заулыбались, улыбнулась и Флорес. Хейли Флорес. Хэл чуть склонил вбок голову, не понимая, как можно ругать эту чудесную Хейли Флорес.

А потом мать рявкнула, и он вздрогнул и испуганно посмотрел на нее.

– Где ты витаешь? В каких облаках? – гневно спросила она и сощурилась. – Хэл, я пятый раз тебе повторяю. Подними. Наш. Багаж.

Хэл словно очнулся. Облизал пересохшие губы. Замутненным взглядом посмотрел на черного кассира в синей жилетке с логотипом станции, и тот улыбнулся – холодно и безразлично.

– Да, братишка, мне надо выписать вам багажный билет. Что-то он у вас тугодум, мэм.

– Очень жарко сегодня, простите. Он сам не свой. Хэл?!

Хэл как по свистку исполнил команду. Легко от испуга поднял тяжелый саквояж в одной руке, хотя внутри от резвого движения словно оборвалось что-то, и во рту стало паршиво. Кассир кивнул. Сделал запись на бланке, а потом посмотрел прямо на Хэла и выдохнул с улыбкой:

– Хорошо. Можешь опускать.

И тут до Хэла дошли все эти запахи.

Пот. Мускус. Маслянистая кожа. Дешевый табак. Несвежее дыхание, исторгнутый из нездорового желудка воздух.

Бросив саквояж в пыль, матери под ноги, куда люди плевали и кидали окурки и где ходили и топтались тысячи ног, он рванул прочь, потому что не мог сдержаться, – прямо к мусорке. И, обхватив ее руками, долго тошнил туда, почти не слыша, что мать подоспела следом и зашипела на него, как рассерженный лебедь.

О чем он думал. Что он наделал. Он бросил сумку, там подарки для младенца. Бросил в такую грязь, здесь же настоящая п-о-м-о-й-к-а. Какого черта он не умеет сдержаться. Что за поведение. Ты хоть понимаешь, что натворил, Хэл Оуэн… В Принстоне нас ждут Мелисса и Гарри. Мелисса и Гарри. Мелисса. И. Гарри.

Хэл выпрямился, точно очнулся. Он вспомнил день, когда все пошло наперекосяк, и придержался рукой за указатель «К ЛАБИРИНТУ СТРАХА!» с нарисованным на нем монстром Франкенштейна. Джой торопливо подошла к нему и положила на плечо руку.

– Эй, все в порядке? Ты так побледнел.

Хэл едва сдержался, чтобы не сбросить ее ладонь. Дернулся всем телом, запахнул куртку, затем, наоборот, раскрылся, потому что из холода его бросило в жар.

– Что-то резко прихватило живот, – сказал он и не соврал.

Он вспомнил, как они говорили с Конни в кафе вчера, и вспомнил имя ее отца. В день, когда вся его жизнь полетела кувырком и в то же время обрела единственно возможное направление, в день, когда он насовсем влюбился в Хейли Флорес, в день, когда он стал тем, кем