Мы рождены для вдохновенья… Поэзия золотого века - Федор Николаевич Глинка

На берег, на горы, на светлое море.

Мне чудится, словно прошло мое горе,

И юность такая ж, как прежде была,

Во мне встрепенулась, и жизнь моя снова

Гулять, распевать, красоваться готова

Свободно, беспечно – резва, удала.

17 июня 1840

Ницца, предместье Мраморного Креста

Николаю Васильевичу Гоголю

Благословляю твой возврат

Из этой нехристи немецкой

На Русь, к святыне москворецкой!

Ты, слава Богу, счастлив, брат:

Ты дома, ты уже устроил

Себе привольное житье;

Уединение свое

Ты оградил и успокоил

От многочисленных сует

И вредоносных наваждений

Мирских, от праздности и лени,

От празднословящих бесед,

Высокой, верною оградой

Любви к труду и тишине;

И своенравно и вполне

Своей работой и прохладой

Ты управляешь, и цветет

Твое житье легко и пышно,

Как милый цвет в тени затишной,

У родника стеклянных вод!

А я, по-прежнему, в Ганау

Сижу, мне скука и тоска

Среди чужого языка:

И Гальм, и Гейне, и Ленау

Передо мной; усердно их

Читаю я, но толку мало;

Мои часы несносно вяло

Идут, как бесталанный стих;

Отрады нет. Одна отрада,

Когда перед моим окном

Площадку гладким хрусталем

Оледенит година хлада;

Отрада мне тогда глядеть,

Как немец скользкою дорогой

Идет, с подскоком жидконогой —

И бац да бац на гололедь!

Красноречивая картина

Для русских глаз! Люблю ее!

Но ведь томление мое

Пройдет же – и меня чужбина

Отпустит на святую Русь!

О! я, как плаватель, спасенной

От бурь и бездны треволненной,

Счастлив и радостен явлюсь

В Москву, что в пристань. Дай мне руку!

Пора мне дома отдохнуть;

Я перекочкал трудный путь,

Перетерпел тоску и скуку

Тяжелых лет в краю чужом!

Зато смотри: гляжу героем;

Давай же, брат, собща устроим

Себе приют и заживем!

Осень 1841, Ганау

Элегия

Бог весть, не втуне ли скитался

В чужих странах я много лет!

Мой черный день не разгулялся,

Мне утешенья нет как нет!

Печальный, трепетный и томный

Назад, в отеческий мой дом,

Спешу, как птица в куст укромный

Спешит, забитая дождем.

Конец 1841, Швальбах

Землетрясенье

Всевышний граду Константина

Землетрясенье посылал,

И геллеспонтская пучина,

И берег с грудой гор и скал

Дрожали, – и царей палаты,

И храм, и цирк, и гипподром,

И стен градских верхи зубчаты,

И все поморие кругом.

По всей пространной Византии,

В отверстых храмах, Богу сил

Обильно пелися литии,

И дым молитвенных кадил

Клубился; люди, страхом полны,

Текли перед Христов алтарь:

Сенат, синклит, народа волны

И сам благочестивый царь.

Вотще. Их вопли и моленья

Господь во гневе отвергал,

И гул и гром землетрясенья

Не умолкал, не умолкал!

Тогда невидимая сила

С небес на землю низошла

И быстро отрока схватила

И выше облак унесла:

И внял он горнему глаголу

Небесных ликов: свят, свят, свят!

И песню ту принес он долу,

Священным трепетом объят,

И церковь те слова святыя

В свою молитву приняла,

И той молитвой Византия

Себя от гибели спасла.

Так ты, поэт, в годину страха

И колебания земли

Носись душой превыше праха,

И ликам ангельским внемли,

И приноси дрожащим людям

Молитвы с горней вышины, —

Да в сердце примем их и будем

Мы нашей верой спасены.

18 апреля 1844

Александр Сергеевич Грибоедов

1795–1829

Прости, отечество!

Не наслажденье жизни цель;

Не утешенье наша жизнь.

О! не обманывайся, сердце.

О! призраки, не увлекайте!..

Нас цепь угрюмых должностей

Опутывает неразрывно.

Когда же в уголок проник

Свет счастья на единый миг,

Как неожиданно! как дивно! —

Мы молоды и верим в рай, —

И гонимся и вслед и вдаль

За слабо брезжущим виденьем.

Постой! и нет его! [угасло!] —

Обмануты, утомлены.

И что ж с тех пор? – Мы мудры стали,

Ногой отмерили пять стоп,

Соорудили темный гроб

И в нем живых себя заклали.

Премудрость! вот урок ее:

Чужих законов несть ярмо,

Свободу схоронить в могилу,

И веру в собственную силу,

В отвагу, дружбу, честь, любовь!!! —

Займемся былью стародавной,

Как люди весело шли в бой,

Когда пленяло их собой

Что так обманчиво и славно!

<1828>

Александр Иванович Одоевский

1802–1839

Элегия на смерть А.С. Грибоедова

Где он? Кого о нем спросить?

Где дух? Где прах?.. В краю далеком!

О, дайте горьких слез потоком

Его могилу оросить,

Ее согреть моим дыханьем;

Я с ненасытимым страданьем

Вопьюсь очами в прах его,

Исполнюсь весь моей утратой,

И горсть земли, с могилы взятой,

Прижму – как друга моего!

Как друга!.. Он смешался с нею,

И вся она родная мне.

Я там один с тоской моею,

В ненарушимой тишине,

Предамся всей порывной силе

Моей любви, любви святой,

И прирасту к его могиле,

Могилы памятник живой…

Но под иными небесами

Он и погиб, и погребен;

А я – в темнице! Из-за стен

Напрасно рвуся я мечтами:

Они меня не унесут,

И капли слез с горячей вежды

К нему на дерн не упадут.

Я в узах был; – но тень