Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура - Константин Анатольевич Богданов

можно увидеть в спорах о немецкой послевоенной мемориальной культуре, которые, в частности, разбирает в своих работах Алейда Ассман. Одним из направлений критики немецкого подхода становится рассмотрение памяти о гитлеровской эпохе как негативного учреждающего мифа германской нации на новом историческом этапе. Фиксация на преступлениях нацистской эпохи вычеркивает из коллективного сознания немцев иные исторические эпизоды (в том числе антигитлеровское сопротивление внутри самой Германии) и мешает обществу, преодолевая травмы прошлого, двигаться вперед403. Анализируя восприятие насилия, известный философ Славой Жижек приходит к парадоксальному заключению: «…подавляющий ужас насильственных действий и сочувствия жертвам неумолимо оказывает отвлекающее воздействие, мешая нам мыслить»404. Современные СМИ представляют потребителю массовой информации бесконечную вереницу жертв, большинству из которых он не сможет «помочь» ничем, кроме ритуального возмущения. Показывая глубокое внутреннее родство между таким дискурсом и режимом чрезвычайного положения, Жижек пишет о способности нашего сознания адаптироваться к творящемуся вокруг злу, насилию. Ключевой механизм этой адаптации – жест «фетишистского отрицания»: «я знаю, что творится зло, но в то же время я этого как будто не знаю»405. Без этого жеста ни один левый интеллектуал не мог бы воспринять позитивный исторический опыт Великой французской революции или советского модернизационного проекта. Ни разу не упоминая Достоевского, Жижек фактически говорит о праве забыть про слезинку ребенка ради общего блага:

Возникает вопрос: не должна ли всякая этика опираться на такой жест фетишистского отрицания? Не должна ли даже самая универсальная этика провести черту и пренебречь определенными страданиями?406

Вопреки тому месту, которое занимает Достоевский в национальном культурном каноне, а также стопроцентной узнаваемости цитаты о «слезинке» этот образ нередко экзотизируется. Иван Карамазов провозглашается идейным и духовным оппонентом (если не врагом) самого Достоевского, носителем чуждых и опасных ценностей. Идея принципиальной недопустимости частной жертвы во имя великой цели безошибочно опознается как угроза не только для революционных и реформаторских замыслов, но и для популярных в путинской России этатистских и имперских настроений. Востребованность образа публицистикой эпохи перестройки (достаточно вспомнить работы Ю. Ф. Карякина) сменилась резким его отторжением, созвучным преобладающему в обществе негативному отношению к эпохе Горбачева. Будучи отделена от патриотической позиции самого классика, «слезинка ребенка», как мы писали выше, ассоциируется с «ложным», «лицемерным» человеколюбием и прекраснодушием, индивидуалистическими и пораженческими ценностями, которые навязываются России извне. В этом смысле образ Достоевского приходит в разительное противоречие с теми основными компонентами современной российской идеологии, которые выделяются социологами, литературоведами, культурными антропологами. Целый ряд исследователей пишет о культивируемом в публичной риторике запросе на искренность. «Политика искренности» путинской России базируется на представлении о лицемерии, трусости и взаимном недоверии как о доминирующих стратегиях международной политики. Закономерным результатом такой практики становится безволие мировой элиты и дисбаланс – гегемония одних стран в ущерб другим. Запрос на подобную самопрезентацию роднит таких политиков, как Владимир Путин в России и Дональд Трамп в США. Оба президента (Трамп занимал эту должность с января 2017 по январь 2021 года) пытались создать о себе впечатление как о дерзких правдорубах, способных принимать важные стратегические решения и договариваться с партнерами поверх установленных приличий и господствующих условностей407. В 2017 году В. Ю. Сурков, занимавший тогда пост помощника Президента РФ и давно пользовавшийся славой главного идеолога путинского режима, опубликовал на сайте телеканала Russia Today статью под заголовком «Кризис лицемерия», где поделился своим ви́дением исторического процесса. В конструкции Суркова лицемерие – не добродетель, но и не порок, оно лишено сколько-нибудь яркой ценностной, моральной окраски. Больше того, лицемерие уводит цивилизацию от дихотомии черного и белого в сторону усложнения оттенков и расширения палитры. Однако движение истории двухтактно: в определенные моменты цивилизации перестают справляться с собственной сложностью, после чего следует либо крах системы, либо ее «спасительная симплификация», нередко проводимая жесткой рукой авторитарного правителя408. Именно на такой кризисной развилке помощник Путина увидел американское общество, что и стало основным выводом статьи. Текст Суркова заинтересовал многих видных исследователей так называемого «российского постмодернизма», видящих в публикации RT один из его возможных манифестов. М. Н. Липовецкий именует путинский постмодернизм реакционным, фактически служащим главной задаче консервации российского политического режима. В сущности, под маской постмодернизма здесь скрыты цинизм, ресентимент, демонстративный эклектизм и имморализм409. «Мессианским цинизмом» именует базовую российскую идеологию И. В. Кукулин410. В другой статье он выдвигает гипотезу, согласно которой современный агрессивно-шовинистический стиль российской политики был отчасти подготовлен «радикально-цинической эстетикой» 1990–2000‐х годов. В определенный момент российское государство переняло нигилистический дух постсоветских субкультур, органично соединив его с превознесением Realpolitik411. Черты цинизма, «снижения и упрощения ценностных качеств», толерантности к насилию включает в себя и так называемый «комплекс жертвы», приписываемый российскому обществу социологом и публицистом Л. Д. Гудковым412. Сам по себе комплекс жертвы, по Гудкову,

есть реакция на процессы принудительной массовизации общества «сверху». <…> Данная разновидность массового общества – общество без частной инициативы и прав. Оно возникает в результате укрепления и распада тотально-бюрократической системы. Комплекс жертвы в нем – это перверсия частной инициативы, своего рода «нечистая совесть» несостоятельного частного человека413.

Финальный вывод из этой цепочки наблюдений, по-видимому, неминуемо должен выходить за рамки строго научной методологии, смещаясь в сторону авторской публицистики. «Слезинка ребенка» в самом деле оказалась ценнейшим химическим реактивом. Российское общество сегодня само попало прямиком в сюжет Достоевского, где можно на собственном опыте испытать переход через страдания невинных жертв. «Ответственность» русской классической литературы за вовлечение целого европейского континента в «карамазовский» эксперимент – предмет популярных досужих споров. Вместе с тем наблюдаемая нами радикальная инструментализация классических сюжетов, волюнтаристское распоряжение литературным каноном куда больше напоминает его деконструкцию. Здесь стоит вспомнить одно из эссе Э. В. Лимонова, впоследствии горячо поддержавшего ирредентистскую политику в Донбассе. В тексте под названием «Трупный яд XIX века» Лимонов писал:

Утверждаю, что именно потому, что Россия потребляла Чехова, Толстого, Пушкина, Достоевского в лошадиных дозах, именно поэтому мы – отсталая, терпящая поражение за поражением держава414.

Лимонов утверждал, что русская литературная классика лишена здорового, бунтарского, фашистского начала – именно поэтому дряхлевший советский режим, не допуская к отечественному читателю «ни Селина, ни Миллера, ни Андре Жида, ни Жана Жене, ни „Золотую ветвь“ Фрэзера, ни „Майн кампф“ Гитлера, ни „Восстание против современного мира“ Эволы»415, искусственно удерживала его в плену «анемичной», «чахлой» русской классики. Лимонов не скупится на хлесткие оценки:

Достоевский из своего опыта дрыгания в паутине христианства создал вторую