Альманах «Российский колокол». Спецвыпуск «Бессмертный полк» - Альманах Российский колокол

Возвращались мы с братом поздно, валились с ног спать… Завтра ждал новый день волшебного лета. Даже книжки были на какое-то время отброшены в сторону – первый класс окончен на «отлично»!

Брат придирчиво оглядывал велосипед по утрам, подкачивал шины – и жизнь снова трубила в фанфары!

– А родители разрешили тебе стричь косу? – подозрительно спрашивал меня пожилой еврей-парикмахер в городской парикмахерской возле «магазина Фефера», куда я пришла избавляться от надоевшей до умопомрачения косы.

– При чём здесь родители? Стригите!

Волосы были толстыми, как проволока, и, заплетённые в косу, не поддавались никаким ножницам! С трудом «отпилив» мне косу, чертыхаясь и непрерывно язвя по поводу родителей этой «шиксы», которые, как недоумки, посылают дочь состригать такую чудесную длиннейшую толстую русую косу, парикмахер оставляет на затылке сантиметровую «стерню», а в руки даёт состриженную косу, глядя на меня осуждающе-укоризненно…

Мама дома, плача и причитая, приводит стрижку в кое-какой порядок, оставляя по всей голове длину новобранца… Я счастлива: у меня с братом похожие причёски!

– Пошить тебе платьице новое? Я тут кое-какой фасончик подсмотрела, – мама смотрит на сбитые коленки и сама понимает неуместность своего предложения…

Я презрительно сплёвываю сквозь зубы, как делают все мои друзья-пацаны из переулка, натягиваю кепку (наконец-то коса не мешает!) и вылетаю на велике на свободу – на улицы, дороги, плёсы и лесные опушки на крутом и высоком правом берегу Днепра!

Глава десятая

Соня и другие

Мама крутится перед зеркалом, примеряя обновку. Легко поворачивается на каблучках, улыбается своему отражению.

– Я не красавица, но чертовски симпатичная! – смеётся она.

Папа любуется ладненькой женственной фигуркой мамы, её нарядом, который она (бог знает когда!) успела сшить, из той серии (бог весть где!) увиденных «фасончиков», которые мама с невероятной быстротой и профессионализмом строчила на своей «подольской» швейной машинке.

Я уже тоже приспособлена к шитью – обрабатываю швы на «оверлоке» для маминых заказов: мама «платит» мне за каждое изделие три рубля. Конечно, если я попрошу, она немедленно даст мне все тридцать! Но я не прошу, а предпочитаю честно зарабатывать свои карманные деньги. Вместе с зарплатой за детские роли в местном драмтеатре выходит немалая сумма, я трачу её на марки.

Собираю искусство, города мира и страны. Отдельным кластером идут экзотические птицы и звери. (Я ещё не знаю о том, что когда-нибудь, много лет спустя, их всех увижу в реальной среде обитания…) Это занятие даёт так много пищи для размышлений! Энциклопедии излистаны вдоль и поперёк: Леонардо да Винчи, Рафаэль, Репин записаны в личные друзья.

Мама укладывает волосы красивой волной, прихорашивает меня, папу и, окинув нас довольным взглядом, констатирует факт:

– Ну что ж, можно выходить!

Мы идём в гости. Я очень люблю ходить с родителями в гости! Мне нравится любовь, с которой относятся к папе его друзья и сослуживцы, нравится наблюдать за укладом жизни в других семьях, нравится неизменный наполеон, с которым меня опасно оставлять один на один в закрытой комнате (однажды такой опыт уже был].

Дома, которые мы посещаем, такие же, как и наш: большие, красивые, благоустроенные, с такими же, как и у нас, тяжёлыми бархатными шторами и хрустальными люстрами и с ухоженными палисадниками. Я долго думала, что так живут все, пока меня не пригласил на свой день рождения один мой одноклассник – его семья всё ещё жила в землянке… Помню, как мне было невыносимо неудобно брать угощение со стола, врытого в землю, как я заливалась краской, когда мама моего товарища совала мне конфеты в кармашек…

А вот папины друзья – все бывшие офицеры-лётчики – повидали за время войны многое на немецких, чешских, румынских территориях и теперь хотели жить не хуже.

– Они вдруг говорят мне: «Оставайся с нами. Будешь жить в нашем замке и станешь нашим мужем!» – рассказывал он в очередной раз историю о там, как в него влюбились три (!] сестры-баронессы в Румынии.

– Я им говорю: «У меня уже есть две жены. Вот эта младшая», – и указываю на маму.

– А они только смеются в ответ: «Она же не баронесса!» – И показывал фотографию трёх немыслимой красоты ухоженных брюнеток.

Фотография до сих пор хранится в родительском альбоме, доставшемся мне по наследству так же, как и другие фотографии всех наших друзей.

Вот статный красавец летчик в отставке Белоблоцкий с двухметрового роста сыновьями и очаровательной женой. Это в их двухэтажном коттедже меня оставили отдохнуть в одной комнате с наполеоном…

Вот хлебосольные Зборовские, в чьём доме я впервые увидела настоящие картины музейной ценности в золочёных рамах.

– Трофейные, – хозяин с гордостью показывал их гостям.

У нас в доме тоже была одна трофейная картина, гордо висящая в «зале»: огромный лев зорко всматривается в саванну, охраняя свою львицу… Папа взял её из разрушенного немецкого замка. Эта картина оказывала на меня магическое действие и сопровождала папу до конца его дней.

А вот смотрят с фотографий Ульшины: дядя Петя, тётя Таня и их взрослый сын. Дядя Петя был военным моряком на военной базе у берегов Японии. Дом его был полон японского шёлка, вышивок, необыкновенных японских картин. Тётя Таня, черноокая красавица-брюнетка, бережно смахивала с них пыль с помощью каких-то невиданной красоты перьев и сама казалась мне экзотической птицей из японской сказки.

А вот с их сыном у меня случилась очень странная история.

– Иди-ка сюда! – позвал он меня однажды в свою комнату

Парень он был видный – красавец, весь в мать, только что вернулся из армии, как мой брат. Мне, второклашке, польстило такое внимание к моей особе, и я с любопытством вошла в его комнату. Рассматривая его коллекцию марок, я оказалась без всякой задней мысли в опасной близости от взрослого парня. Он быстро наклонился ко мне и вдруг – о, ужас! – поцеловал прямо в губы долгим «взрослым» поцелуем! Такого испуга, отвращения и стыда я ещё никогда не испытывала! С ужасом вытирая губы, я выскочила из его комнаты и до конца визита боялась смотреть людям в глаза.

Кстати, о половом воспитании. Оно было «нулевым». Естественно, я почерпнула кое-какие сведения о взаимоотношениях полов из книг, но бессознательно уложила их в дальние ящики информации об окружающем мире – за ненужностью. Скорее всего, действовал папин запрет:

– Любовь и прочие глупости – не для тебя. Ты – калека! Тебе не о любви, а об учёбе надо думать!

Поэтому в этом ракурсе я была безынтересной своим более