Её чужая дочь - Рина Фиори

На следующий день после проверки в больнице я собираюсь наведаться в свой дом – дом, который остался после моих родителей, и в котором сейчас живёт семья тётки.

Вчера было совершенно не до того: Руслан уезжал на встречу с адвокатом, а я весь вечер провела с Мией. Мы гуляли по побережью, ели сахарную вату и просто общались. Да, с трёхлетним ребёнком есть о чём поговорить.

Мне не терпится наверстать упущенные годы, и я готова круглосуточно быть рядом с малышкой, несмотря на обстоятельства.

Адвокат предлагает Руслану пойти на опережение, но что конкретно они будут делать, я не знаю. Понимаю только, что зря Селиванов начал копошиться во всём этом, но и не виню его, ведь мужчина хотел как лучше.

Я и сама хочу узнать, наконец, всю правду, именно поэтому собираюсь поехать к тётке. Моя интуиция упрямо твердит, что все ответы надо искать там, хотя мотивов у тёти Любы поступать со мной так жестоко, не было. По крайней мере, я о них не знаю.

– Я поеду одна, – пытаюсь поставить Руслана перед фактом, но звучат мои слова так, будто я прошу совета. Или, что ещё страшнее, разрешения.

Мужчина покачивает головой, не одобряя моего решения. Но ехать с ребёнком в дом, где проживает тётка, я не хочу.

Гостиница, в которой мы остановились, стоит на окраине посёлка, а вот дом моего отца находится ближе к центру. Папа сам его строил, своими большими трудолюбивыми руками.

Воспоминания о погибших родителях причиняют боль и одновременно оставляют на душе добрый светлый след. Я помню, как они любили меня, баловали, старались давать самое лучшее.

Украдкой смахнув непрошенную слезу, сажусь в автобус и пробираюсь в самый конец. Проезжаю пару остановок, выхожу.

Пройдя несколько кварталов, останавливаюсь напротив зелёного металлопрофильного забора, сама открываю калитку.

Медленно иду в сторону входной двери и с каждым шагом всё отчётливей слышу довольно странный шум.

Самый настоящий крик!

Детский плач вперемешку с воплями взрослого человека: раздражёнными и истеричными.

Открываю дверь и прохожу внутрь, переступая через разбросанную на полу обувь.

– Тётя Люба, не надо! – очередной крик кого-то из детей взрывает обманчивую тишину, заставляя меня резко дёрнуться в сторону источника шума.

В ответ звучит отборный мат, от которого хочется закрыть уши. Но печальнее всего, что я узнаю в этом потоке брани голос родной тётки.

Добегаю до комнаты, которая стала эпицентром хаоса, и прирастаю к полу, едва не закричав от ужаса.

– Мама! Все должны называть меня мамой, – говорит тётя Люба, уперев руки в голые бока.

На ней длинная балахонистая юбка и застиранный посеревший бюстгалтер. По всей видимости, родственница спасается от наступившей раньше времени жары, расхаживая по дому полуодетой.

– Ну, и чё ты молчишь? – она опять повышает голос, а я только сейчас замечаю забившуюся в дальний угол дивана девочку.

Я не знаю её, видимо это кто-то из новеньких.

– Ещё раз ты назовёшь меня тётей, и я тебя вот этим стулом, – она берёт в руки старый деревянный стул и замахивается им на несчастную девочку, вновь пуская в ход нецензурную брань.

Я не могу больше сохранять своё присутствие в тайне, потому что просто стоять и смотреть на происходящее будет ещё худшим преступлением, чем совершает тётка.

Однако предпринять что-либо не успеваю, потому что в следующее мгновение стул с грохотом падает на пол, а тётя Люба подходит к девочке и прижимает её к себе.

– Не надо меня шугаться, – произносит дрожащим нездоровым голосом и принимается поглаживать воспитанницу по голове.

На первый взгляд развернувшаяся картина может выглядеть мило, но если присмотреться, то кожа вздувается буграми от происходящего. Я сейчас отчётливо понимаю, что моя тётка не в себе, она же самоутверждается за счёт этих несчастных детей.

Ломает их, но при этом свято убеждена, что желает воспитанникам только добра.

– Тётя Люба! – подаю голос и делаю шаг внутрь комнаты.

После увиденного у меня нет желания разговаривать с родственницей и даже смотреть на неё, всё внимание перетягивает на себя испуганная всхлипывающая девчушка. Я даже не могу понять, сколько ей лет, потому что она слишком худенькая, но при этом взгляд далеко не детский.

– Евка? – удивляется тётя.

Она была так увлечена «воспитательным» процессом, что даже не заметила, когда я вошла в комнату.

– А что ты здесь делаешь? – очевидно, что я застала родственницу врасплох.

В её немного обезумевших глазах читается испуг, а ещё я замечаю, как дрожат руки.

– Приехала в свой дом, – отвечаю невозмутимо. Я больше не завишу от неё, она не сможет пригрозить мне детским домом, как делала это раньше, и добиться таким образом полного послушания.

И ведь я даже не видела проблемы в таком отношении, наоборот, была благодарна за то, что родственники взяли меня к себе после смерти родителей.

– Ах, это ты… – медленно тянет тётка и поднимается с дивана.

Девочка, до этого боявшаяся шелохнуться, резво подскакивает и выбегает вон, пользуясь тем, что строгая надзирательница переключила всё своё внимание на меня.

Зато мне становится не по себе от того, что тётка медленно двигается в мою сторону. Будто готовится кинуться в драку и повыдёргивать мне все волосы, а заодно и расцарапать лицо, которое так похоже на лицо её покойной сестры.

– Это ты настучала в опеку, да? – произносит, прищурив один глаз. – Они тут вчера весь вечер мне мозги колупали, сказали, что какая-то странная девка приходила, говорила, что у неё ребёнка спёрли!

Что ж, узнаю жителей родного посёлка, все как всегда в своём репертуаре. Им лишь бы поболтать побольше, и неважно, будь то старая бабка или должностное лицо.

– Я всего лишь хотела аннулировать отказ, который мне подсунули в роддоме! – отвечаю несмело. Не знаю, зачем вообще оправдываюсь перед этой безумицей.

Зато подмечаю, что тётка даже не реагирует на моё упоминание об отказе, ни один мускул на её лице не вздрагивает.

А ведь официальная версия не отказ, а смерть.

– Что ты удумала? – шипит на меня ядовитой гадюкой. – Умом что ли тронулась? Умерла твоя девчонка, у-мер-ла! – кричит, вызывая жестокими словами тупую боль в груди.

Хорошо, что я знаю