Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Дорогой мистер Кук! – вскричал он. – Вы просто обязаны принять мои поздравления с вашим выдвижением!

– Что? Ах, да, в самом деле, – скромно улыбнулся Эбенезер. – Как вы узнали так скоро?

– Так скоро! – пропел Брэгг. – Об этом говорит весь Лондон! Я услышал вчера от дорогого Бена Оливера, а сегодня – от двух десятков других. Лауреат Мэриленда! Скажите, – молвил он с подчёркнутым простодушием, – чьё это распоряжение – лорда Балтимора или короля? Бен Оливер заявляет, будто Балтимора, и клянётся, что перейдёт в квакеры и получит такое же в Пенсильвании от Уильяма Пенна!

– Мне оказал честь лорд Балтимор, – сухо ответил Эбенезер, – который хотя и папист, джентльмен столь же приличный, как любой другой мне известный. Вдобавок, он отлично чувствует поэзию.

– Я в этом уверен, – согласился Брэгг, – хотя ни разу с ним не встречался. Поведайте же, сэр, как он прознал о ваших трудах? Мы все сгораем от нетерпения прочесть вас, однако сколько я не ищу, мне так и не удаётся найти ни одного вашего отпечатанного стихотворения, и остальные, кого ни спрошу, не слышали ни строчки. Пресвятая Дева, призна́юсь: нам едва ли было известно, что вы вообще хоть что-нибудь написали!

– Муж может любить свой дом, но не седлать конёк крыши, – заметил Эбенезер, – и может оставаться поэтом, не объявляя об этом на каждом постоялом дворе и в каждой харчевне, а также не штампуя свои креатуры, чтобы ими, словно каштанами, торговали на Лондонском мосту.

– Славно сказано! – возликовал Брэгг, ударил в ладоши и покачался на каблуках. – О, едко изложено! Это будут две недели повторять за всеми столами в «Локетс»! Ах, мастерски подано! – он промокнул глаза платком. – Скажите, мистер Кук, если вопрос не слишком нескромен, как именно оказал вам эту честь лорд Балтимор – в виде рекомендации для короля Вильгельма и губернатора Мэриленда, чтобы они одобрили, или это всё ещё во власти Балтимора – создавать и раздавать официальные должности? Вчера здесь по сему поводу разгорелись небольшие дебаты.

– Ну, ещё бы, – сказал Эбенезер. – Мне повезло, что пропустил их. Вы намекаете, будто лорд Балтимор способен сознательно превысить свои полномочия и осуществить права, которых не имеет?

– Боже упаси! – воскликнул Брэгг, широко распахнув глаза. – Поверьте, это просто вежливый вопрос! Никакого неуважения!

– Быть посему. Теперь покончим с вопросами, пока я не опоздал на плимутскую карету. Не покажете ли тетради?

– Непременно, сэр, сию секунду! Какого рода тетрадь вы имели в виду?

– Какого рода? – повторил Эбенезер. – Значит, тетради бывают разного? Я не знал. Не важно – думаю, подойдет любого рода. Это всего-навсего для записок.

– Пространных записок, сэр, или коротких?

– Как? Что за вопрос! Откуда мне знать? Полагаю, для тех и других!

– Ага. А эти самые пространные и короткие записки, сэр, вы будете делать дома или в пути?

– Проклятье, какая вам разница? Наверное, и там, и там. Всё, чего я требую – простая дурацкая тетрадь.

– Терпение, сэр, я лишь хочу убедиться, что продаю вам именно то, что нужно. Тот, кто знает, что ему нужно, получает то, что он хочет, а тот, кто не знает, у того мысли всегда вверх дном, и он винит в этом ни в чём не повинный мир.

– Заклинаю, довольно мудрости, – нервно произнёс Эбенезер. – Продайте мне тетрадь, пригодную для пространных или коротких заметок, дома, а также на улице, и покончим с этим.

– Отлично, сэр, – сказал Брэгг. – Мне только нужно прояснить ещё один малюсенький вопрос.

– Воистину, экзамен в Кембридже! Что ещё?

– Где вы собираетесь делать эти заметки – неизменно за столом, дома ли, на улице, или везде, где они придут в голову – на ходу, верхом или лёжа? И если последнее, то вы их пишете для всеобщего обозрения или к чёрту публику, вы будете писать, где захочется? А если второе, то пожелаете ли предстать человеком, чей вкус засвидетельствован всем, чем он владеет; тем, кто, с вашего позволения, пребывает в любви с миром? Джеффри Чосером? Уиллом Шекспиром? Или пусть лучше вас примут за стоика, коему наплевать на эту юдоль несовершенств, но взгляд которого всегда прикован к Вечным Красотам Духа – за Платона, то есть, или за Джона Донна? Мне обязательно нужно это выяснить.

Эбенезер треснул кулаком по прилавку.

– Побери вас чёрт, приятель, вы морочите мне голову! Может, пари заключили вон с тем джентльменом, что выставите меня дураком? Пресвятая Мария, ведь я пришёл сюда, ведомый тошной ненавистью к лицемерам и шутникам, дабы провести последнее утро в Лондоне уединённо среди орудий моего ремесла, как солдат в арсенале или моряк у шипчандлера[97], но и здесь не найти простого убежища. Небом клянусь, мне думается, что даже львов Нерона не допускали в темницы, где молились и укреплялись мученики, и львы должны были смирять голод, пока несчастных не выводили, как положено, на арену. А вы откажете мне в таком малом утешении перед тем, как я отчалю в дикие края?

– Потерпите, сэр, пожалуйста, потерпите, – взмолился Брэгг, – и не думайте ничего дурного о том джентльмене, с которым я совершенно не знаком.

– Хорошо. Но объяснитесь сейчас же, а также продайте мне обычную тетрадь, которая устроит как поэта стоика, так и эпикурейца.

– Я только этого и жажду, – заявил Брэгг. – Но мне необходимо знать, ин-фолио или ин-кварто[98] вам угодно иметь. Размер ин-фолио, доложу я, хорош для поэтов, так как всё стихотворение помещается на развороте, и вы лицезреете его целиком.

– Вполне разумно, – признал Эбенезер. – Пусть будет ин-фолио.

– С другой стороны, ин-кварто легче брать с собой, особенно если идёте пешком или едете верхом.

– Верно, верно, – согласился Эбенезер.

– Аналогичным образом картонный переплёт дёшев и прост, но кожа прочнее в пути, приятнее на ощупь, и обладать ею – большее удовольствие. Сверх того, могу предоставить вам нелинованные листы, которые освобождают фантазию от земных оков, подходят к руке любых размеров и, будучи исписаны, превращаются в изысканные страницы; а могу дать линованные, которые экономят время, удобны при письме в экипаже или на борту корабля и держат страницы в отменном порядке. Наконец, вы можете выбрать тетрадь тонкую, которую легко носить, но она быстро исписывается, или толстую, обременительную в путешествии, но вмещающую мысли за много лет под одной обложкой. Какая же станет тетрадью Лауреата?

– Чёрт побери! Голова идёт кругом! Восемь видов обычной тетради?

– Шестнадцать, сэр, шестнадцать, с вашего позволения, – гордо уточнил Брэгг. – У вас может быть тетрадь

тонкая простая в